Вечная зима
22 мая 2018 г., 00:55
Я вижу тебя, даже кода закрываю глаза Я слышу тебя, даже когда прикрываю уши Когда я думаю о тебе Даже если это другое пространство И мои руки не могут дотянуться до твоих Я всё ещё чувствую тебя
Хосок с трудом втиснулся боком в дверной проём, держа в руках два огромных пакета с продуктами. Он сразу же поставил их на пол и облегчённо вздохнул, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони и сдувая прилипшую чёлку. — Юнги~я! — громко позвал — скорее, пропел — он, заглядывая на кухню, затем на балкон, быстро проходя по остальным комнатам в поисках парня. — Ну где ты? Я купил твои любимые кексы. На душе у Чона было совсем легко и светло. Наконец к нему прибыло долгожданное чувство завершённости и полного счастья, будто недостающий пазл его самого нашёлся и теперь восполнил пустоту внутри. Хосок настолько прирос к этой частичке, что с трудом мог представить, что может вновь лишиться её. А сможет ли? Но было в этом пазле что-то неправильное — недостающая деталь или, может, она просто повёрнута не той стороной. Обойдя все комнаты, парень тихо приоткрыл дверь спальни, подумав, что Юнги может спать, как это частенько бывает в любое время суток и при любых обстоятельствах. Та ещё изюминка. Но Чон застал его сидящим на краю кровати с опущенной головой, которую он подпирал рукой, словно глубоко задумавшись. — Эй… Юнги? Хосок пытается заглянуть парню в глаза, и его тут же пробивает от вопросительного тона, с которым он позвал его, словно чувствуя этот неподходящий пазл прямо сейчас. Словно по щелчку, тот поднял голову и посмотрел на Хосока. Его губы скривились в горькой усмешке, под глазами поплыли сине-фиолетовые разводы, а фарфоровая кожа казалась ещё более бледной, чем обычно. Глаза… Они напоминали потрескавшийся, разбитый хрусталь. Совершенно другие, отрешённые. Долгий зрительный контакт не прерывался, пока Хосок не прошептал, прежде сглотнув подступающий ком: — Шуга… — Бинго, — хриплый голос казался точным выстрелом в сердце, разрывая гнетущее молчание и гробовую тишину на фоне их голосов. — А ты, как я вижу, времени зря не терял, — и вновь горькая усмешка ползёт по губам, — сроднился с ним, — холодно процедил Шуга, поднимаясь с кровати. От него веет холодом, бесконечным ледниковым периодом. Только сейчас Хосок замечает, что тот держит в руках: белоснежная рамка, а в ней невероятно счастливое фото самого Чона и Юнги со дня их прогулки. Шуга поднимает дрожащую руку и швыряет её в стену. Отчаянно, со всей силы, словно пытаясь разбить что-то куда важнее, чем эта несчастная рамка. Громкий звук режет уши, осколки отлетают к ногам обоих в сопровождении всё такого же холодного и безжизненного взгляда. Сердце Хосока невольно вздрагивает, дыхание учащается, а тело от макушки и до пят покрывается противными мурашками, от которых холодок по спине и ком к горлу. Ему выть хочется от собственной боли, собственных ошибок. Хотя Шуга и Юнги живут в одном теле, они считают себя разными людьми. И Чон понимал, что делал, но остановиться уже не мог. В какой-то момент последняя ниточка в и без того разбитой сахарной душе оборвалась, из Шуги вырвался грудной озлобленный крик вновь обманутого жизнью и людьми юноши, и он одной рукой перевернул маленький столик с двумя недопитыми чашками кофе на нём. Чашки, из которых недавним утром тот, кому он верил, и его же вторая частица распивали ароматный кофе с чёртовой корицей. Осознание, что единственный человек, которому он доверился, поступил аналогично другим, просто испепеляло его всего внутри и снаружи, скручивало и превращало в порошок внутренние органы, заволакивало и без того потухшие глаза, уничтожало ту силу, из которой был создан сам Шуга. Он явно собирался крушить дальше, но глубоко поражённый и настолько же раненый Хосок схватил обе его кисти и приплюснул к стене, лишая возможности двигаться и нанести ущерб имуществу, Хосоку или самому себе. — Прекрати, Шуга, — сильные руки сковали тонкие жилистые запястья подобно наручникам. Тот отказывался смотреть в глаза, просто переставая дёргаться и делать что-либо, словно обессиливший солдат, павший в бою. — Давай мы поговорим. Просто поговорим, хорошо? Дай мне возможность сказать… — хосоков голос дрожал, то и дело срывался, терялся в шумном дыхании и биении сердец. — Подними голову. Шуга послушался. Непонятно, как и почему, но он послушался. Глаза всё так же зло сверкали из-под длинной чёлки, сверлили и бросали вызов как когда-то ранее. Это невозможно спутать. Он грубо дёрнул руками и вырвался, Хосок же дернулся за ним. — Оставайся здесь. Я просто покурю, — на этом он покинул комнату с глухим молчанием вслед и тяжёлым взглядом на спине. Чон присел на пол, оттягивая волосы на голове, едва не вырывая их, но физической боли не ощущалось, ни грамма. Это всё казалось слишком сложной головоломкой, не собираемым пазлом. На самом деле, Хосок не знал, что говорить… Спустя ровно восемь минут, как подсчитал Хосок, неизменно следя за секундной стрелкой на часах, Шуга появился в дверном проёме с каменным выражением лица, походящим на лучшую статую эпохи Возрождения; чувства пробивались наружу сквозь пелену безразличия, как бы парень ни пытался их скрыть в многогранном отчуждённом взгляде, своей пустотой он объяснял всё лучше любых слов. Чувства проявлялись в еле заметном подрагивании век, в чуть сдвинутых бровях, в постоянно движущемся кадыке и в том, как часто губы подвергались покусыванию и облизыванию. Он присел в кресло напротив Чона, складывая руки на коленях и притягивая их к груди. Оба молчали ещё пару минут, пока младшему не удалось перебороть себя: — Я хочу, чтобы ты понимал, что я не подразумевал ничего плохого для тебя. Ты исчез, и всё это время я безумно скучал по тебе и искал, но безрезультатно. Волей случая мне удалось встретить тебя в больнице, и какого мне было узнать... — Хосок запнулся, помедлил немного. Он был не в том положении, чтобы корить Шугу за умалчивание столь серьёзных вещей. — Ты не сказал об этом сразу, а мне что оставалось? Это был ты, и я не мог оставить тебя в больнице одного. — Я другого понять не могу, — Шуга смотрел в одну точку, не моргнув ни разу с того момента, как Хосок начал говорить, в этот раз напоминая скорее изящную фарфоровую куклу. В мгновении этого молчания можно было прочесть многое. Шуге было обидно и страшно до побелевших костяшек на руках. Сближение Хосока с Юнги может означать для него скорый и совсем не счастливый финал. Тот, кому он так свято верил, теперь способен уничтожить его? — Но... вы же живёте в одном теле и фактически один человек, и... Хосоку тоже было страшно, тоже было больно. Он терялся в вопросах: какое решение будет верным, что ему делать, чтобы помочь им? Верно ли он поступал? — Я — не он! — Шуга резко прервал парня, срываясь на пронизывающий до костей крик. — И ты предал меня. Хосок хотел возразить, но слова застряли в горле от взгляда старшего, заставляя его почувствовать тревогу где-то в груди. Ему следовало принять важное, самое трудное, решение, не опираясь на собственные чувства. Задача действительно трудная и, казалось, невыполнимая, но он обязан помочь и Шуге, и Юнги.***
Наспех натягивая кеды и хватая зонт, Хосок хлопает себя по карманам джинсов, проверяя наличие ключей и телефона, щёлкает замком и срывается на бег. Он минует этаж за этажом, в спешке решая не дожидаться лифта. Слова Шуги о том, что он просто хочет погулять один и собрать мысли в единое целое, были не очень-то убедительны и знатно напрягали невидимые ниточки внутри Хосока, дёргая их за концы. А ещё это дурацкое чувство вины, будто бы в день их первой встречи! Оно не даёт покоя Чону ни на миг, постоянно напоминая о себе, будто тыкая его носом в сожаление каждый раз при воспоминании о Шуге или Юнги. А думает Хосок о них если не ежесекундно, то ежеминутно уж точно. Около десяти минут Чон тихонечко следует по пятам Шуги, который набросил на голову капюшон от моросящего дождя и быстро семенил ногами по тротуару, будто убегая от чего-то и совсем не замечая своего преследователя. Около получаса назад лил сильный дождь, поливая пыльные улицы и раскидывая повсюду лужи разных размеров и форм. На некоторое время воздух в душном Сеуле стал свежим, наполняя лёгкие кислородом, давая возможность дышать полной грудью. Запах после дождя — то, что Шуга действительно любил не меньше горького американо по утрам. Воздух немного парило, благодаря чему было не настолько холодно, но Шуга всё равно успел продрогнуть. Людей в такие моменты меньше всего, погода не мешает мыслям, а на душе хоть ненадолго становится уютно и спокойно. Но не сейчас, нет. Сейчас внутри парня нехило штормит и волны порой так захлёстывают, что по их вине (Шуга уверен, что именно по их) капельки этого неспокойного моря норовят вырваться сквозь его глаза. Он только шмыгает носом, сдерживая свои внезапно проснувшиеся чувства. Так удобно, что мелкие капли дождя смешиваются с собственными слезами. Ты и сам начинаешь верить, что не плачешь. Болит в каждой частичке тела, так глубоко, кажется, в самих костях, пробирает насквозь. Быть преданным — отвратительное чувство, потому что незадолго до этого ты искренне доверял, разрешил заглянуть в самые тёмные уголки своих тайн. А потом по твоему доверию проехались тяжеленным грузовиком на огромной скорости и даже не пытаясь затормозить. «И это не шутки, мать его!» — злится Шуга, топая ногой по луже. Он ведь и правда может исчезнуть, раствориться в собственном теле, и ни один чёртов человек на этой планете не вспомнит о нём. Ему правда страшно. Нет, не умереть. Страшно, что это с ним может сделать единственный, кому он открыл своё сердце. Вот, что в этой ситуации самое жестокое. Шум трасы по левое плечо немного тормошил мысли, отвлекал от главного. К тому же мимо проезжающие машины забрызгали кроссовки и низ джинсов. Из этого Шуга сделал вывод, что будет лучше поменять маршрут. Сделав ещё шаг, он встретился глазами с яркими фарами. Около ног — лужа, впереди — стремительный автомобиль, парень успел смириться с судьбой повелителя городских волн. И, судя по луже, окатило бы нехило. Окатило бы… Но***
В кромешной тьме видны только пробившиеся блики луны, которые тонкими изломленными полосами пересекли кровать, спрятались в уголках комнаты лунными зайчиками. Шуга, уткнув взгляд в потолок, не может распутать собственный клубок мыслей и сбежать от них тоже не может. Хосоку хочется доверять, Хосоку верится легко и спокойно, потому что в его солнечных глазах даже под самой грозной тучей видно лучики света и неподдельную искренность. Хосок настоящий, Хосок такой один, потому что никто ранее даже взглянуть на настоящего Юнги вместе с Шугой не хотел. Он спит сейчас рядом, мирно и совершенно обыденно, а Шуге до дрожи в руках страшно, что этот самый один единственный толкнёт его к пропасти. Нет, разбиться не страшно, страшно падать, лететь, осознавая, чьи руки тебя толкнули. Хосока понять можно, он хочет помочь, но и представления не имеет, сколько значит эта помощь. Кто знает, может, Юнги уже летит. Шуга плетётся в ванную, брызгает водой в лицо и умывается, тяжело дыша, не стирая стекающих по нежной коже капель. Подняв голову, он смотрит на себя в зеркало, а там — взгляд, живой и светлый, тот, что холодит его спину, и еле заметная ухмылка. — Даже ты напуган, — размеренно и хрипло говорит отражение, — это неспроста. Слова ножом делят тишину, загоняют в глухой угол, душат правдой, которую не хочется принимать, а хочется просто закрыть уши и отчаянно кричать в пустоту. — Заткнись, Юнги, — грубо отрезает Шуга и упирается руками в раковину. — Слышишь? Глаза Шуги наполняются злостью и нарастающим раздражением, венка на шее вздувается и часто пульсирует, пока ладони сжимаются в кулаки. — Не думай, что Хоби любит тебя или дорожит тобой. Он просто пытается сохранить жизнь. Мою жизнь. А ты не даёшь мне этого. Ты испортил мне всё и продолжаешь это делать с ещё большим упорством. Прошу тебя, оставь меня в покое, верни мне моё тело и моё время. Верни мне Хосока. — Размечтался, — усмехается теперь Шуга. Более дерзко и насмешливо. — Пока ты будешь бояться, а я не смогу перебороть твои же страхи, которые перенял на себя, я не исчезну. И я больше не собираюсь сдавать позиции. Так что привыкай к жизни во сне. В глазах Юнги, как и у Шуги, стоящего напротив, смешиваются страх и боль, зеркально плескаются искры отчаяния, чувства и эмоции они делят на двоих. Но есть и то, в чём они расходятся, перестают быть одним целым и ощущают, видят, чувствуют, делают каждый индивидуально. И Юнги хочет прямо сейчас выбраться наружу и как можно скорее докричаться до Хосока, пока ещё не поздно. Скорее напомнить ему, что Шуга — временная личность, а он… он настоящий! Шуга мгновенно разворачивается и бесшумно покидает ванную. Сомкнуть глаз Шуге так и не удалось. До самого утра он прожигал дыру в потолке, совершенно запутавшись в не разбираемом потоке собственных мыслей и догадок. В груди как-то странно скребло, липкий ком подступающей неуверенности с примесью страха овладевал троном по важности в голове, а к хозяину тела, Юнги, у Шуги всё больше распылялись искорки ненависти. Этот глупый, пугливый страдалец смеет отнимать у него право на собственную жизнь? «Тоже мне, жертва. Да если бы не я, — думал Шуга, — давно бы уже свихнулся и подох следом за своими предками». Как итог — под утро у парня лёгкое несварение от переизбытка информации в черепушке, которая уже совсем поплыла. Некоторые домыслы замучили Шугу до грани. Более того, он вдруг начал опасаться, что слова Юнги правдивы и Хосок действительно... «Да нет, бред», — мотает головой Шуга, успокаивающе потирая виски. За завтраком Чон был так же молчалив, будто на духовном уровне ощущая напряжение Шуги. Пока тот напрасно убеждал себя, что он просто сонный и что в воздухе не витают натянутые электрические нити. Шумно вздохнув и поставив чашку, он посмотрел на Чона немного отрешённо и измучено. — Хоби… ты же на моей стороне, ведь так? Брови Хосока поползли вверх под густой тёмной чёлкой, взгляд остановился на Шуге, и брюнет сглотнул. Вопрос поставил его в глухой угол, дал звонкую пощёчину и в одном предложении уместил то, о чём Хосок думать отказывался. — О чём ты? Я всегда на твоей стороне. «Хорошо, я спрошу иначе». — Смотря на меня сейчас, чего ты хочешь? Может, желаешь смотреть в другие глаза? Юнги… Скучаешь по нему? Ты же останешься со мной, а не с ним? Не заставишь меня… исчезнуть? У Хосока в горле образовалась пустыня, на языке — тем более. В голове — несуразный коктейль из ответов на все заданные вопросы, и Чону было страшно отвечать. Даже себе. — Шуга… я не хочу, чтобы кто-то исчезал или уходил. Вы — части одного целого и, лишь объединившись, сможете стать полноценным человеком. Нити оборвались, брызгая во все стороны яркими огоньками — обжигающими искрами. Шуга дёрнул головой и только сейчас снова задышал. Хосок ведь наверняка знал, что значит объединение для Шуги. Оно значит конец. Юнги перестанет бояться, раскроется, а с ним потеряет страхи и Шуга. Последний станет ненужным, выполнив свою миссию, и воссоединится с хозяином, отдавая ему во власть тело и время. Реальность разбитого доверия бьёт больнее, чем ранее никому не посвящающий себя Шуга мог представить. Это пробуждало в нём страшную бурю, трудно сравнимую даже с настоящим торнадо или цунами, потому что сильнее природы могут быть только чувства. — Хочешь сказать, в твоих планах на ближайшее будущее — моё исчезновение? — практически просипел сквозь зубы Шуга. В его глазах, что приобрели цвет ещё темнее обычного, заиграли злые блики. — Думаешь, я просто так собираюсь уйти? У Чона переняло дыхание. Он не знал, что говорить, не знал, как совладать с Шугой. Он просто хотел сохранить жизнь этого парня, обеих его личностей, и хотя бы попытаться сделать её счастливой. Он хотел помочь. — Шуга… — Так вот и не мечтай! Не бывать этому! Ты же со мной впервые встретился, меня ты первым узнал до самого сокровенного, а дороже тебе стал этот зашуганный святоша? — Шуга вскочил со стула, срывая голос криком. — Так вот, забудь о нём! Я не отступлюсь. Парень как ошпаренный ринулся в ванную, щёлкнул замком, и не подоспевший вовремя Хосок встретился носом с деревянным покрытием. Он не кричал, не стучал и не добивался, просто стоял под дверью, упёршись в неё лбом и измученно выдыхая, и прислушивался к каждому шороху. Сердце остервенело колотилось уже где-то в горле, а тело холодил страх. — Ты! — низко прошипел Шуга своему отражению, в самих кончиках пальцев ощущая овладевающую им злость. — Как посмел вторгаться в мою жизнь так глубоко, что беспросветно рушишь её? Кто тебе давал право? Если бы не я, то ты бы уже давно сдох, это я!.. — Это ты рушишь мою жизнь, — Юнги больше не пытался сдерживать себя, он так устал бороться с Шугой за столько лет, но он должен был,— с того самого момента, как появился. Даже сейчас ты отнимаешь мои минуты. Убедился? Хосок не будет уничтожать меня ради тебя. И я больше не буду слабым, не буду бояться и отступать. Ради него и ради себя. Юнги звучал так уверенно, так сильно. Так звучат люди, которые ничего не боятся, и это пугало Шугу до истерики. — Да замолчи ты! Заткнись! — провопил он и с размаху впечатал кулак в зеркальное отражение себя самого. Оно тут же покрылось мелкими трещинами, а на костяшках образовалась ямка из мелких осколков и крови. — Нет! — из-за двери раздался обеспокоенный хриплый голос. — Открой сейчас же! — как глубоко в то мгновение треснуло сердце Чона — известно только ему. Это было чем-то схожим с биением стекла минутой ранее, но только у себя под грудью и с ядовитым выбросом в организм, который тут же обжог район дыхательных путей, не давая прохода кислороду. — Прошу тебя… пожалуйста, прошу тебя… Если кто и думает, что самое сильное чувство в мире — любовь, то он очень ошибается, потому есть то, что и её сильнее будет. Страх. Страх едкий, цепкий и затуманивающий рассудок. Если любите, то всё равно боитесь потерять, всё равно испытываете его. Он расползается по венам, впитывается в кожу и полностью овладевает действиями каждого, в ком он крепчает. Сразиться со страхом — бой с самим собой. А значит, выиграть битву с ним — победить самое сильное чувство в мире, победить себя. Замочная скважина вновь щёлкнула, хрупкая худощавая фигура стояла в проёме напротив Хосока. Из-под чёлки выглянула пара глаз орехового оттенка, дрожь в теле была ощутима даже на расстоянии. — Юнги! — оклик был похож скорее на хрип умирающего, уловившего последнюю нить, способную вернуть его к жизни. Более крепкие руки сомкнулись в замок вокруг талии блондина и больно впились пальцами в кожу спины сквозь футболку. Одна рука скользнула на затылок, плотнее прижимая голову к хосоковой груди, и погладила волосы с новым приливом нежности. Мин шумно выдохнул ему в шею, наслаждаясь больно знакомым теплом, и переместил свои руки в то же положение на пояснице. Как же он ждал момента, чтобы иметь возможность вновь почувствовать это, вновь коснуться Хосока и почувствовать его объятия. Но Юнги всегда был уверен, что у него ещё будет такая возможность, как бы ни старался Шуга. — Я так скучал по тебе, — выпалил он, из последних сил сдерживая горячие слёзы, что вот-вот норовят покатиться по щекам, оставляя мокрые дорожки. Слишком сильно они ждали этого. — Нам нужно бороться, — хрипит Хосок, теперь уже не сомневаясь в том, что должен делать. — Я буду рядом, — его слова звучали так вкусно и так тепло, до боли в грудной клетке при каждом вздохе и до цветных пятен перед глазами. Блёклые цвета приобретают краски, как и уверенность Юнги. Она крепнет каждую секунду, проведённую рядом с Хосоком, ведь теперь он впервые имеет надёжную опору, с которой не страшно делать шаг вперёд. Разлука лучше всего даёт понять нам всю ценность того, что мы имеем. Благодаря ней, чувства становятся ярче и отчётливее оседают в сердце, навсегда запечатываясь там. Заботливо оборачивая вокруг руки белый бинт, на котором проступают бурые пятна, Чон поглаживает тонкое запястье с бледной кожей и проступающими венами. Он сидит на корточках перед Юнги, не торопясь обрабатывая рану. Видно, что Хосок волнуется, напрочь забывая о собственных заботах и каждой клеточкой своего тела желая одного: сохранить жизнь Юнги. — Не туго? Болит? Мин отрицательно машет головой, рассматривая свой израненный кулак. Кажется, он откровенно врёт, но Юнги на самом деле совсем не до боли. Парень с трепетом смотрит на волнующегося Хосока, его бегающий взгляд, подрагивающие руки, сбитое дыхание. Уголки губ ползут вверх от осознания собственной нужности и важности для кого-то. Юнги соскучился по этому. По Хосоку, его заботе, тёплым рукам и широкой солнечной улыбке. Беглый взгляд в окно — на вишнях вялые цветы. Неужели его не было так долго? — Хосок~а, — Мин вновь возвращается к брюнету, перехватывая здоровой рукой его кисти, — мне было страшно, что я не увижу тебя больше. — Поэтому тебя и не было так долго… — за это время Чону удалось изучить особенности этого расстройства, и что он уж точно усвоил — личность больно падкая на страх и боль. Это легко может призвать Шугу или заставить его уйти. — Юнги, ты должен перестать бояться. Чем сильнее ты станешь, тем слабее станет Шуга. Если мы сумеем победить твои страхи, сумеем убедить Шугу, что и он должен перестать бояться, то у тебя будет возможность. Если ты будешь смелым, то и он избавится от страхов, и вы сможете… объединиться, — губы Чона прижимаются к молочной коже на запястье, от чего по телу рассыпаются приятные колкие искорки. Юнги с надеждой смотрит на Хосока. В его глазах целый мир, собственное будущее, нормальная жизнь. — В тебе моя смелость, — с выдохом говорит Мин. — Все эти годы у меня не было шанса, а сейчас — ты мой шанс. Небо сегодня нежное, пастельное, как бесконечное мягкое покрывало, растянувшееся над верхушками небоскрёбов. Небольшие тучки напоминают пушистые ватные подушки, плывущие по синеве. — Это ни капли не страшно, правда? — Хосок широко улыбается, явно сражаясь с сегодняшним солнцем по своей яркости, и придерживает Мина за локти сзади, страхуя на всякий случай. — Это не страшно, это чертовски круто! — восклицает тот, расправляя руки в стороны, словно крылья, и, прикрыв глаза, вдыхая полной грудью свежий воздух. Страх покоится где-то очень глубоко, на самом дне, так, что не достать. Но он напоминает о существовании второго «я», хоть сейчас об этом совсем не охота задумываться. — Не понимаю, почему Шуга боится смотреть на это чудо. — Это твои страхи, Юнги. Он просто забрал их на время. Когда вы воссоединитесь, часть из них может вернуться, и ты должен быть готов, — Хосок говорит сосредоточенно и серьёзно, действительно акцентируя важность своих совсем не безосновательных догадок. — Волнуешься? — Мин же отнёсся к словам немного легче, он довольно ухмыльнулся, поднимая голову ещё сильнее и рассматривая плывущие по небу тучи. Ответа он не дожидается. — Я знаю, что волнуешься. Чон цокает языком и недовольно мотает головой, по-доброму улыбаясь. Неисправим. — Как иначе? — вздыхает Хосок и перемещает руки на талию парня, прижимаясь к спине, словно вновь показывая, что он — его опора. Лучшим местом для борьбы со страхом смотреть в небо Хосок посчитал крышу одного из небоскрёбов, которая была неплохо обустроена лежаками и зеленью. Юнги тут нравилось. Можно было поспорить, что ему нравилось всё, что связанно с Хосоком. — Пройдёмся по набережной? — Хоби с надеждой заглянул в лицо парня, пытаясь спрятать за непринуждённостью свою ответственность в этой непростой ситуации. Мин только закатил глаза. — Опять бороться с боязнью толпы, которой нет? Он ступает назад, дальше от края крыши, и смотрит на Хосока снисходительно, прекрасно понимая и ценя его заботу. — Но Юнги… — Хорошо-хорошо, я знаю. Как скажешь, — Мин широко улыбнулся и чмокнул парня в нос с тихим смешком. Юнги наслаждается каждой минутой, зная, что она может быть последней. Он, на самом деле, так боится. Ему страшно, что некоторые его боязни до сих пор теплятся внутри, скрываясь за улыбками и тёплыми прикосновениями, которые дарил Хосок. Но сразиться со страхом — бой с самим собой. А значит, выиграть битву со страхом — победить самое сильное чувство в мире, победить себя. Комната тонет в тишине, которая, по правде, объясняет всё лучше любых слов. Говорить совсем не хочется, хочется чувствовать и слушать биение сердца в такт секундным стрелкам. Воздух давит своей тяжестью, в нём плывёт множество недосказанных мыслей, но ещё не время, ещё успеют. — Обещай мне. Голос звучит так умоляюще тихо и хрипло, что к горлу невольно подступает ком, заставляя клетки внутри сжиматься от напряжения. В воздухе застыло безмолвное «не уходи», мольбы об этом расплылись по всем углам, заглядывая даже в самые скрытные щели. Вроде бы ветра в комнате нет, да и лук никто не резал, а глаза сильно щиплет. Руки сжимают чужие ладони почти до хруста, чтобы не дать исчезнуть раньше времени. Сердце отчаянно не хочет мириться со своей судьбой, сколько бы ему ни приказывали «так нужно». — Я обещаю. В голосе Мина столько хрипоты и угасающей надежды, что слепо доверять становится страшно. Это может быть концом, их несбыточным хэппи-эндом. Но им стоит попробовать, это их единственный выход. — Я сделаю всё возможное. Поговорю с ним, объясню. В конце концов, пойду напролом, — Хосок сильнее сжимает ладонь Юнги. — Ты обязан вернуться, слышишь меня? Борись. Это не будет лёгким, но не прекращай бороться. Мин поджимает губы и опускает голову, пряча за густой белокурой чёлкой мокрую дорожку от слёз. Он не может быть полностью уверен. Но он очень постарается ради себя и ради Хоби. Снова повисает тишина, не такая гнетущая, но не менее волнующая. Слова так и остаются застрявшими в горле, когда Юнги поднимает глаза, чтобы в, возможно, последний раз посмотреть на того, кто подарил ему надежду и смог просто принять его таким. Они так и зависают, не решаясь прервать момент, и вдруг оказывается, что слова совершенно ни к чему, когда хосоковы бархатистые губы с аккуратной родинкой вверху накрывают чужие, вспухшие от покусываний, немного шероховатые, но всё такие же желанные. Хосок целует не спеша, растягивает каждое движение, обозначая что-то особенное, что-то гораздо интимнее любой близости, и Юнги без доли сомнения делит этот момент с его персональной надеждой. Он отдаёт, так непривычно искренне доверяя, выжимает из себя весь кислород, лишь бы продлить невинный, но такой важный момент. От неизбежного не скроешься. Сейчас нужно уйти, уступить Шуге место, чтобы он сумел осознать и принять то, что стоит сделать. Этот риск — их последний шанс на воссоединение. Юнги шмыгает носом, едва улыбаясь Хосоку напоследок, обжигая его одним видом своих влажных, растянутых в полуулыбке губ. Не в силах больше терпеть, он уколол себе палец булавкой, концентрируясь на этих незначительных ощущениях. Шуга чувствителен к боли Юнги, будь она душевная или физическая, если Мину она покажется сильной — Шуга вновь завладеет его телом в момент слабости. Так и происходит. Юнги медленно отключается и склоняется в руки Чона, который бережно и внимательно придерживает его. Спустя несколько минут сна должен появиться Шуга. Хосок до покалываний в подушечках пальцев, до ощущения собственного пульса на шее волнуется. От того, что произойдет буквально сегодня, зависит всё. Стены, которые ранее были такими родными, почему-то сильно давят, наступают, и ощущается, будто собственного дома и вовсе нет. Хочется кричать настолько громко, чтобы дозваться до души, но она не слышит. Шуга словно кричит в соседней комнате за стеной, но Хосок не
Примечания:
П.С. Название - это словно дорога к сказке и жестокое возвращение в реальность, путешествие к луне и обратно, найденная любовь и её потеря.
