Учитывая погрешность

      Острый коготь-манипулятор клацнул о металл совсем рядом с пальцами Ингальда. Он уже знал: когти и клещи Янзразак могут раздробить камень так же легко, как удержать яйцо коруса, не оставив на мягкой оболочке ни единой царапины, поэтому не отдернул ладонь. Магическая энергия сгустилась, превратилась в сфокусированный поток: у Янзразак больше не было глаз, поэтому на многие вещи она смотрела иначе — в том числе, и на результат многочасовой работы своего ученика.       Шестерня на столе мерцала, то становясь прозрачной, как воздух, то наливаясь цветом вновь. Иллюзия, конечно. Чары иллюзии всегда было проще накладывать на мертвое — точно так же, как гораздо легче было изменять живое. Только двемеры были склонны нарушать законы мироздания как им вздумается; всем остальным приходилось искать компромиссы.       Линзы Янзразак двигались, словно она никак не могла сфокусировать лучи энергии на зачарованной шестерне. Камень душ в центре паукообразного тела конструкта — конечно, черный — засиял ярче, и двемеритовые клапаны на корпусе раскрылись, выпуская накопившийся жар. Янзразак выжимала из источника питания гораздо больше обычного.       Ингальд усмехнулся.       — Двемер не умеют справляться с иллюзиями?       Янзразак застрекотала в ответ, зашипела струйками пара. Тот диалект двемериса, которому Ингальд почти отчаялся научиться.       — Это просто волшебство, — сказал Ингальд. Старые предостережения Туачалбтара: двемер не приемлют лжи ни в каком ее виде; будучи человеком, он иногда… забывался. — Обыкновенное человеческое волшебство. Я не хотел опять оскорбить идеалы двемер, или вашу религию, или что там у вас вместо них.       Он, по сути, только этим и занимался с самого первого дня своего прибытия в Двемерет.       Янзразак выдохнула на него горячий, пропахший медью и грозой пар. Синтезаторы голоса зазвучали без единой трескучей ноты:       — Я учусь.       — А, — понимающе отозвался Ингальд, — ну, тогда другое дело.       Янзразак он понимал очень плохо. Туачалбтар на своих курсах переводчиков или где их тут в Двемерете учили коммуникациям с нормальными, здравомыслящими существами, хотя бы понял, как выражаться приблизительно понятно для человека. Янзразак делала подобные одолжения только в избранные моменты.       Впрочем, другие кузнецы и зачарователи Двемерета вообще не могли вести беседу на чем-то кроме двемериса, а иногда не могли вести беседы в принципе. Ингальд слишком часто не мог сказать с точностью, обращается ли к живому меру или к инструменту, и есть ли для двемер разница между тем и другим.       — Ты знаешь Решение Двемер? — в этот раз синтезированный голос Янзразак прозвучал как вопрос.       Решение? Двемер осторожничали с такими терминами. Ингальд покачал головой.       Линзы бесшумно приняли исходное положение. Манипуляторы сложились в корпус, оставив только механические паучьи лапы поддерживать тело конструкта; острые когти клацнули по металлу, когда Янзразак вернулась на свое обычное рабочее место.       — Туачалбтар знает языки будуще-мертвых. Назови имя созданной лжи?       — Иллюзия, — пожал плечами Ингальд. — Чары иллюзии.       — Осторожней, — звонко пропела Янзразак. Металлический коготь небольно царапнул его по руке. — Решение Двемер сказано Тонами Кагренака. Ты ученик: не освобожден Решением. Но Тона звучат громче.       Решение Двемер? Во владениях короля глубинных эльфов властвовало только безумие двемер. «Безумие Двемер», назвал бы его Ингальд, с заглавных букв, как и полагалось любому настоящему безумию.       Огни подземных солнц превращали медные глаза Туачалбтара в янтарь. Искрящийся чуть менее жутким светом, чем тот янтарь, что приносили блаженные из царства Шеогората, но человеческого в нем было и того меньше. Впрочем, Туачалбтар по крайней мере был похож на мера, а не на механический молот, или центуриона, или магическую кузню. Янзразак, выбравшая себе тело конструкта взамен эльфийского, по крайней мере сохранила относительно цельный разум — отсекла не так уж и много. Те, кто превращал себя в статичные машины с единственным предназначением, отсекали больше — достаточно, чтобы только двемер могли распознать в них разум или остатки разума. Когда Ингальд спросил Туачалбтара, почему тот предпочел оставить себе биологическое тело, тот удивился точно так же, как удивлялся вопросам о том, почему многие из народа двемер предпочитали тела машин.       Теперь Ингальд был умнее, чем раньше — вопросы с такими очевидными ответами он больше не задавал.       — Решение Двемер, — Ингальд перекатил слова на языке. У них был вкус неотвратимости. Двемер не любили необратимых выборов, но не меняли своих решений — во всяком случае, засвидетельствовать обратное смогли бы, может, только боги. Двемер не верили в богов, потому и делали что хотели. — Я поспрашивал вокруг. Кое-что даже понял. Это ваш закон, да? Закон, суд, воля короля… всё разом.       — Вера, — сказал Туачалбтар. — Иногда… выбор не сообщает последствий. Решение Двемер — способ делать этот выбор. Закон. Суд. Воля короля. Воля каждого из двемер.       Эндоселектор на его виске не горел.       — Наказание за ложь — смерть. Не слишком ли серьезно вы относитесь к шуткам вроде чар иллюзии?       Туачалбтар засмеялся. Ингальд так и не смог привыкнуть к его смеху — дробящемуся, словно камнепад, и по звучанию почти такому же.       — Тона Кагренака обвиняют нас обоих, Инглд. Твое преступление не больше моего. Ты — ученик, ты не освобожден Решением, мы… не станем… заставлять тебя говорить Тонами Архитектора. Янзразак знает. Каждый из двемер знает.       — Это я уже понял, — сказал Ингальд. У двемеров было особое отношение к другим народам, Мора их разберет, почему. — И всё же, если бы вы пощадили того кимера-ментора, что учил ваших магов велотийскому волшебству, вы могли бы наконец наладить отношения с Ресдайном. Он не знал, что совершает преступление, обучая двемеров магии иллюзии; я прочел мемоспоры суда. Но вы казнили его всё равно. Парень, который настоял на этом, во-первых, даже не присутствовал лично, а во-вторых, не привел никаких внятных аргументов, кроме таинственного молчания.       Если таинственное молчание и должно было что-то значить, для Ингальда оно не значило ничего. Возможно, в это время звучали Тона, которые он не мог различить, но мемоспоры должны были адаптировать содержимое для смертного разума, это ведь не Древний Свиток.       Туачалбтар не ответил. Конечно же. Двемер сходили с ума по своим загадкам.       — И потом, смертные не всегда являются всеведущими авгурами, знающими всё наперёд. Иногда смертные лгут, не зная об этом. Готов поспорить, даже двемер не сумели бы создать машину, которая всегда говорила бы правду; даже ваши эндоселекторы порой ошибаются…       Туачалбтар моргнул и резко повернул голову. Ингальд запнулся.       Он ощутил странное нехорошее чувство, как будто съел что-то не то или нечаянно открыл страшный секрет, который совершенно не хотел открывать.       — У вас есть такая машина, — обреченно сказал Ингальд.       — Совершенный ментор, — уточнил Туачалбтар. — Отвечает истину на любой вопрос.       Ингальд прищурился.       — Любой вопрос? Сколько глаз у демона Древних Лесов? — На такой вопрос не ответишь «возможно». На такой вопрос вообще не существовало ответа, потому что изменчивость Херма-Моры была его сутью, и зафиксировать ее означало ее отринуть. — Надеюсь, эта штука говорит не только на двемерисе? Я бы с ней побеседовал. И как вообще… совершенный ментор означает — совершенный оракул, и если бы существовал совершенный оракул, Мора бы уже обрушил весь этот город в Обливион, чтобы до него добраться! Если бы раньше этого не сделали Голоса Джунала!       Туачалбтар посмотрел на него с полным безразличием. Похоже, ему не было дела до Херма-Моры и Голосов Джунала.       Ингальд вздохнул.       — Наверное, им… очень сильно не понравились ответы вашего оракула…       — Ментора, — поправил Туачалбтар.       — Какая разница? Если он способен узнать истину о событии, которое неизвестно даже с учетом временных перемещений, это оракул.       Туачалбтар издал звук, похожий на скрежет металла о камень. Помедлив, покачал головой.       — Не могу перевести. Тона Кагренака… бескомпромиссны. В твоем языке нет… нужных звуков.       — Ничего, — сказал Ингальд, — если ваш ментор знает верный ответ на каждую загадку мироздания, клянусь шоровой бородой, ради него я выучу даже ваш безумный двемерис.

***

      Что он говорил о Безумии Двемер?       Оракулу подошло бы имя «Разочарование Двемер».       Ингальд уже исчерпал список вопросов, которые собирался задать — список сократился значительно, как только он понял, что за ответы собирается выдавать ему оракул. Поэтому теперь он просто говорил вслух всякую чушь, чтобы убедиться, что его предположение верно, и разглядывал чертежи первых версий Ментора. Похоже, вначале тот задумывался невидимым, и тогда таинственный голос мудреца в пустоте вещал бы герою о тайнах мира, но, видимо, даже неизвестный создатель худшего оракула в истории решил, что это будет немного чересчур.       — Небо зеленое?       — НЕТ       — Сколько существует открытых Тонов?       — НЕТ       — Янзразак прикончит меня, если узнает, на что я потратил целый час своей жизни?       — НЕТ       — Хоть какое-то утешение, — вздохнул Ингальд. Ему очень хотелось что-нибудь разгромить. Желательно — медноголового центуриона, в котором заключался простейший механизм, заставляющий его отвечать «НЕТ» на любую попытку начать разговор, будь то вопрос, утверждение или что-либо еще. — Чему ты вообще должен учить двемерскую молодежь? Разрушительному нигилизму?       — НЕТ       — Спасибо, даже я уже понял.       — НЕТ       Ингальд предпочел продолжить эту увлекательную беседу мысленно, иначе ему грозило скорое путешествие на Дрожащие Острова. Решив не тратить больше ни минуты на очередной проблеск непроходимого безумия всего народа двемер, он развернулся к выходу из идеально пустой комнаты с единственным безнадежно сломанным центурионом и чертежами прототипов.       В проходе стоял двемер.       В нём было что-то странное.       Ингальд не мог толком понять, что именно. Может быть, то же, что и в Туачалбтаре: у двемера было эльфийское тело без каких-либо видимых модификаций. Одежды ученого — не кузнеца. И устройство на голове, закрывающее его глаза и напоминающее нечто среднее между ритуальной короной и магическим визором для облегчения операций с Тонами. У двемеров было слово для этих штук, но Ингальд его забыл.       Нет, было что-то еще. Что-то другое.       — Чистого неба, — сказал двемер на безупречном Довазуле.       Ингальд моргнул.       — Чистого неба. — Глотка отказывалась слушаться, говорить на языке, который был рожден звучать вместе с дыханием Кин. Здесь, в искусственных лабиринтах подземных городов, ему не было места.       — Найдется минутка поговорить о свободе? — спросил двемер.       Ингальд подумал, что было ошибкой отправляться в Двемерет все эти годы назад. Он сойдет здесь с ума и отправится прямиком к Шеогорату, так и не окончив свою великую миссию по отмщению Ночи Слез, еще до того, как Исграмор притащит с Атморы целое войско недружелюбно настроенных героических личностей со всех концов Времени.       — Конечно, — вежливо ответил Ингальд.       Двемер заткнул надоедливого оракула одним своим присутствием. Ингальд подозревал, что Ментор уже крепко достал всех в этом городе, потому его и засунули в эту пустую комнату и забыли здесь, напичкав вход хвалебными табличками и религиозными матемагическими формулами.       — Ты переводчик? — спросил Ингальд, когда молчание слегка затянулось. — Ты говоришь на Довазуле гораздо лучше, чем все двемеры, которых я встречал. Даже лучше, чем Туачалбтар.       — Работа такая, — без тени удивления отозвался двемер. — Да. Я слышу и говорю на всех будущемертвых языках и на всех диалектах двемериса.       — И кому ты переводишь? Не иначе, высоким лордам и королям, — хмыкнул Ингальд. Он не жаловался на познания Туачалбтара в языках простых смертных, но этот двемер говорил…       Как человек. Да. Как человек.       — Да нет, — сказал двемер, — я перевожу только одно. Пишу пропагандистские книжки.       — У двемер есть пропаганда?       — Люди называют ее религией.       О. О, проклятье, ну конечно, все разговоры с двемерами в итоге сводились к религии. Ингальд с великим сожалением помянул Шора по матушке: так искренне провалиться к Ситису он не хотел уже давно.       — Ну, знаешь, когда ты закрываешь глаза и говоришь: да пошло оно всё, — пояснил переводчик. — В этом вся проблема с Ментором.       — Да? Мне казалось, его проблема в том, что он дает на всё один и к тому же совершенно бесполезный ответ.       — Он говорит истину языком лжи.       Воздух неощутимо вздрогнул от чего-то неслышимого, и усмешка застыла у Ингальда на губах. Забилась обратно, царапая глотку непрозвучавшим смехом; заныла окровавленной пустотой под ребрами.       В голосе двемера звучал Тон Скорби.       Его невозможно было спутать ни с чем другим.       — И если, — медленно продолжил двемер, — говорить о Свободе… то о ней можно сказать только языком, который невозможно придумать… доказать формулу, отрицающую собственную доказуемость… даже у нас нет языка для подобного, любой язык рассыпется в прах, стоит добавить в него такую формулу. Сколько бы Тонов мы ни перебирали, все они звучали как…       — Ложь, — глухо закончил Ингальд.       — Полная брехня.       — Ты Говоришь Тоном Скорби, словно имеешь на это право, эльф. Ты отказался от него вслед за своим народом.       — Аурбис не знает Скорби страшней. AE PADHOME AE ANU. Я Слышу и Говорю на всех языках, человек. Я лучший из переводчиков двемер. Эльнофекс — настоящее дерьмо, его придумал твой чокнутый бог и подменил Слово Свободы своим поганым именем. AE NULL! AE KAGRENAC! Скажи, человек, твой проповедник еще не сыграл в ящик от моей ереси? Пора бы.       Ингальд вогнал нож ему в горло почти по рукоять. Кровь брызнула, потекла по пальцам — горячая и красная, хотя могла бы быть и расплавленной медью — ереси в ней было больше, чем воды.       Тон Скорби зазвучал снова. В сердцевине его костей, словно собирался взорвать их изнутри. Оглушительно громко. Ингальд выпустил нож, мучительно царапая пальцами грудь, пытаясь ногтями прорвать одежду и кожу, чтобы только позволить кровоточащему НИЧТО…       Двемеров было два. Он увидел второго на долю мгновения, словно силуэт, призрак, наваждение или Мора знает что еще, увидел, как шевельнулись его губы — и не услышал ни звука.       Тон Скорби оставил после себя эхо, гулко дробящееся внутри с каждым ударом сердца. Прошло несколько вечностей, прежде чем Ингальд осмелился поднять голову.       — Извини, — сказал переводчик, — он иногда забывается, а я перевожу по привычке. Не думаю, что человек назвал бы нас отдельными сущностями в любом случае.       Кто ты, одними губами выдохнул Ингальд. Двемер — единственный оставшийся в комнате, о смертельной ране не напоминало даже шрама, и нигде вокруг не было ни капли крови — склонил голову, не глядя на него и глядя на него одновременно, и Ингальд вдруг осознал, что под магическим визором нет глаз.       Слепой двемер, который отказался умереть, словно это было повседневным занятием для него, произнес набор звуков на двемерисе, который прозвучал для Ингальда как полная бессмыслица. Наверняка какой-то важный ритуальный титул или что-то вроде того.       — На твоем языке это звучало бы похоже на «Бтуанд Мзанч», — добавил он.