Учитывая погрешность

      Кристалл тонального эндоселектора разгорался ярче, даже когда Ингальд просто брал его в руки. Вещественное доказательство того, что больше всего на свете двемеры любили простые решения.       — Резонирует с магическими колебаниями души, — Ингальд повернул узкую пластину к свету лампы. Та — странная, не масляная и без волшебных огней — тускло блеснула отсветами на двемерите, отозвалась в кристалле искусственным белым сиянием. — Подстраивается под одного-единственного носителя, полностью им контролируется. Духовный симбиоз.       Туачалбтар покачал головой.       — Подразумевает разумность обеих сторон. Инструмент.       Инструмент — вот как они называли эксперименты над собственными душами. В других землях это признали бы некромантией. Искромсать собственный дух, сковать его кандалами, вырезать язык совести и носить его как трофей — кто еще отважился бы, если не двемеры?       — Как ты выбираешь, какие эмоции погасить, а какие усилить?       Туачалбтар не улыбнулся и не пожал плечами, как сделал бы человек. Ингальд подозревал, что привычки двемеров вести разговор с живыми так же, как с анимункули, могут тоже оказаться следствием постоянного контроля разума; иногда ему казалось, что он говорит с живым изваянием.       — Эффективность. Скорее… рефлекс. Как замахнуться молотом? Руки помнят за тебя.       Ингальд пытался представить, каково это — постоянно владеть собственными чувствами, даже не задумываясь об этом. Пытался — и едва мог.              …Он стоит у обвалившегося входа в сожженный дом, пробравшийся по руинам некогда великого города людей. Дышать пеплом куда тяжелее, чем ему казалось раньше. Он думает, что скоро не сможет дышать вовсе: что-то пережимает ему глотку, что-то страшное и горькое, что-то, что не получается даже произнести вслух.       Кто-то позади говорит: мы похоронили их как подобает. Им воздадут почести. Ингальд кивает, не говоря ни слова. Ему всё равно, но он должен ответить хоть что-то, и он отвечает как может.       Он думает, что знает слово, подходящее тому, что заставляет его всё дальше стоять и смотреть на разрушенный дом, сожженный эльфийской магией. Злость. Не той мелкой породы, что сводит пальцы и заставляет задыхаться от желания наказать обидчика; совсем другая, не ослепляющая и не дурманящая разум, та, что пропитывает до самого дна души. Для такой злости нет условий и нет преград.       Она становится Ингальдом, и он забывает всё прочее, всю эту глупую, несущественную шелуху. Есть только свежие могилы на кладбище Саартала, сожженный дом перед ним и эта злость, месть, ненависть, Ингальд согласен называть ее как угодно; молчание, что пережимает ему горло, соль, что так горячо обжигает щеки, бессилие, которое он не может исправить.       Мертвые не возвращаются.       Мертвые не возвращаются.       Мертвые — не —       Даже на земле, по которой ходят боги.       Ингальд знает, что те, кто принес в Саартал Ночь Слез, умрут. Ему всё равно, что ему придётся для этого сделать, и сколько законов он нарушит — людских ли, божественных. Ему всё равно, что станет с ним самим.       Двемерет, думает он. Ему нужна сила. Оружие. Знания.       (мёртвые не возвращаются)       Но и живые не живут вечно.              Он мог уйти тогда. Уйти — на север, а не на юг; прошептать последнюю безотказную команду — ахвардн, команду полного очищения разума — и забыть о своей боли, о своей злости, о своем долге. Присоединиться к армии у Виндхельма и никогда не вспоминать о женщине, которую любил, и детях, которых мечтал однажды увидеть превзошедшими его самого. А если и вспоминать — то бесцветно-беззвучно-мимолетно.       И не сожалеть, не давиться собственной виной как тошнотворным пойлом, никогда не повторять себе больше, что опоздал.       — Они ведь только для двемеров, — сказал Ингальд, вертя в руках пластину. — Человеку или даже меру такие штуки выжгут разум на раз-два.       Туачалбтар кивнул.       — Несовместимость. Пробовали на детях кимери, на детях недов: дважды эксперимент пришлось прервать.       — Жертвы?       — Закончились. Безумие, нестабильность, бессмысленные действия. Убийства. Самоубийства. Души трескаются, распадаются. Нужна долгая селекция; результат непредсказуем. Трудно, опасно, нет времени.       — Двести лет затратной работы, а с десятком выживших новый Ресдайн не построишь, — хмыкнул Ингальд. Не оправдывает средства. — Жаль.       Он осторожно вернул пластину с россыпью крохотных кристаллов на положенное ей место и поднялся из-за стола. Жаль. Он бы мог усилить то, что заставляло его идти вперед с самой Ночи Слез; мог бы работать дольше, мог бы учиться прилежней, мог бы творить чары, черпая силу из одной только злости, из собственной раскаленной вины.       Простые решения работают только для двемеров. Придется делать все самому.       — Есть другое, работает на людях, — вдруг произнес Туачалбтар. В уголках его глаз пряталась едва заметная усмешка — редкость для двемера — но Ингальд не мог понять, отчего. — Музыка мира. Работает на всех.              Размеры усилителя прозрачно намекали на то, что если эту хреновину врубят на полную мощность, кишки Ингальда размажет по противоположной стене. Это уже потом он заметил несколько экранирующих барьеров — один рабочий и два запасных, запитанных от других генераторов. Без них тональный резонатор мог бы превратить любого в кровавую кашу одним только неосторожным Тоном.       — Эта штука что, Ту‘умом поёт? У нас за такое в лучшем случае четвертуют. — Порой Ингальда тянуло на дурные шутки о родине, даром что объяснять их двемеру было бесполезно.       — Верно, — согласился Туачалбтар. В полутьме подземного города сложно было разглядеть медные искры в его глазах, и Ингальд так и не смог решить, к чему именно относилось это утверждение. — Но диапазон машины шире диапазона Голоса, Инглд. Тона, которых нет у людей. Звуки, слишком… тонкие. Точные.       Ингальд взглянул на пластину, врезанную в висок переводчика. Туачалбтар не стал подтверждать очевидное, сочтя подобную мелочь излишней: эндоселекторы работали по тому же принципу, только в масштабе одного разума — манипулируя Тонами куда слабее и аккуратней. Ингальд перевел взгляд на извилистые трубы, исходящими от сердца резонатора; трубы прятались за невзрачными решетками, переплетались клубками двемеритовых змей и исчезали — в стенах, в потолке, в полу.       «Вентиляция». Он даже не стал спрашивать — счел это очевидным. Отопление, охлаждение, вентиляция, мало ли функций можно придумать трубам, идущим сквозь каждую комнату, каждый зал в огромном городе, полном живых. Ингальд протянул руку, коснулся теплого гладкого двемерита: тот погладил пальцы едва заметной вибрацией.       Никто не обещал ему, что музыку двемер сможет различить человеческий слух.       — Двемеры слышат эти Тона?       — Инструменты, — напомнил Туачалбтар.       — Модуляторы у каждой развязки соответственно среде… весь ваш город поёт, — Ингальд усмехнулся, сам того не замечая. — И что вы приказываете себе? И заодно всем остальным, кто приходит в Двемерет?       Эндоселектор на виске Туачалбтара вспыхнул пронзительно ярко — и медленно начал гаснуть вновь.       — Ответь, — сказал двемер. Ингальд вновь оглянулся на тональный резонатор, зачем-то потянулся собственной магией к экранирующему барьеру, будто пытаясь удостовериться, что тот тоже дрожит от силы, пытающейся вырваться изнутри.       — Я почти не уставал, когда работал в ваших кузницах. Я слушал допоздна ваших учителей и запоминал каждое слово. Я не видел, чтобы в стенах города кто-нибудь обнажал оружие против другого. Я…       Что-то горячее толкнулось в груди, растеклось обжигающим огнем в крови. Ингальд вслушивался в беззвучный рёв магического барьера и пытался вспомнить, когда он забыл о том, зачем пришел сюда.       …пепел на его руках, сгоревшее до серой золы дерево под ногами. Даже камень оплавлен — магическое пламя не щадит ничего, а здесь поработало именно магическое пламя, не всякая кузница смогла бы справиться с таким огнем — сотканным из света Аури-Эля, созданным убивать…       — Скажи правду, — попросил Ингальд.       — Двемер не лгут, — бесстрастно ответил Туачалбтар. — Твоя… вина… неактуальна. Истина — валюта двемер; другой нет.       — Истина или знания?       Туачалбтар моргнул, не понимая вопроса.       — Знания могут оказаться ложными, — терпеливо сказал Ингальд. — Или истинными. Хотя бы частично.       — Я… не могу перевести. В двемерисе это логическое противоречие.       Ингальд прищурился. Он понимал, почему, но не понимал, каким образом двемерис тогда вообще существует как язык живых существ.       — К воротам Саартала мы прибьем уши короля снежных эльфов. Истина ли это?       Его переводчик не улыбнулся.       — Возможно.       — Я думал, вы не используете это слово.       — Двемер не лгут, — повторил Туачалбтар. — Двемер учитывают погрешность истины.       Вот как это здесь называется. Ингальд усмехнулся и отвел взгляд; народ подземных эльфов действительно не интересовала ни его вина, ни его долг, ни его месть. Все преступления, что он совершил, лежали на нем одном.       …И всё же, когда он успел забыть?..       — Я должен, — тихо произнес Ингальд. В его голосе было слишком много отчаяния, непозволительно много; умел ли Туачалбтар переводить отчаяние в двемерис? Для него могло не отыскаться подходящего слова. — Это всё, что мне осталось. Истину не измеришь ничем, кроме нее самой; в моем языке такая мера лишена смысла. Я благодарен тебе за не-ложь, но я должен измерять сущее ложью. Люди не могут иначе.       Туачалбтар склонил голову, и в этом движении было больше скорби, чем в каждом плаче о Ночи Слез.       — Мы знаем. Мы… попробуем перевести.