Я смотрю в небо, ничего не вижу

      На часах было уже 10:30. У Марины зазвонил телефон. От громкого звука Нарочинская дернулась, но глаз не открыла. Нащупала где-то рядом с собой телефон и, чуть приоткрыв один глаз, попыталась прочитать, что написано на экране. Увидев номер звонящего, а то была Ирина Алексеевна Павлова, Марина резко встала с кровати и посмотрела на время. Пол-одиннадцатого! Нарочинская ответила на звонок. - Марина Владимировна! Где вы ходите? Если вчера вы ушли раньше, то это не значит, что сегодня вы не должны быть на работе! Вы время видели вообще!? - Раздалась тирада на другом конце трубки. - А...Да, Ирина Алексеевна, извините, конечно видела, сейчас буду. - У Марины совершенно не было сил сопротивляться, хотя она была категорически недовольна тем, что Ирина Алексеевна, ее подчиненная, отчитывает ее как девочку. Да и вообще! В последнее время, её почему-то все отчитывают. Брагин этот, будь он неладен, Ирина Алексеевна... - Совсем распустились. Ну ничего, они у меня... - А что "они у меня" Марина так и не придумала. Она была никакая. Голова все еще болела, но теперь к этому добавились постоянные головокружение, тошнота и шикарные синяки под глазами. Марина не ела со вчерашнего дня, но есть, понятное дело, не хотелось. Она не могла позволить себе больничный. Весь склиф уже знал о том обмороке на операции, и потому, если сейчас Марина уйдет на больничный, это породит дурацкие слухи, чего Нарочинской в данный момент очень бы хотелось избежать. Она и так сейчас мишень для слухов номер один в клинике. Марина отчаянно вздохнула и свалилась на кровать. Ну почему это все происходило именно с ней!? Что она такого сделала этому миру, что он так жестоко с ней обходился? Хотелось бы еще поплакать и посокрушаться о своей сложной жизни, но надо было ехать на работу, а иначе Павлова ее просто сожрет. Марина кое-как добралась до работы. Она только зашла в свой кабинет, как сразу же зазвонил телефон. Звонила Дубровская, сказать, что Марина прямо сейчас нужна на переломе позвоночника. Главврач лишь закатила глаза и поплелась в оперблок первого хирургического отделения. Наконец дошло до Марины, что что-то не так и нужно идти к врачу, только после операции, когда она снова чуть не свалилась в коридоре, благо не на глазах Брагина или кого-то из друзей. Не надо сейчас, чтобы кто-то из своих знал об этом. Хотя кого она обманывает, тут все всё узнают. Да, второй обморок за два дня это уже слишком. У Нарочинской уже были подозрения на счет своего диагноза и это только добавляло тревожности. Марина не могла быть беременна, ее последний раз был с Олегом полгода назад, это не было просто простудой, уж точно, да и тем более не банальный грипп - не сезон. У нее не переставая болела голова, и последние два дня гораздо сильнее обычного, появилось головокружение, повысилась температура, пропал аппетит, где-то три месяца назад стало падать зрение, обмороки... Все это выглядело для Марины достаточно убедительно, чтобы принять этот самый, поставленный самостоятельно, диагноз. Но Нарочинская решила, что рано пока себя накручивать и для начала нужно пройти все необходимые исследования. Но у кого? Ее знали все нейрохирурги и онкологи города, и все прекрасно знали, где она работает, а это значит, что существовала опасность быть раскрытой. Она не собиралась никому ничего тут говорить. Взяв в руки телефон она набрала номер единственного человека, который бы точно сохранил все в тайне. Он как раз был сейчас в Москве и являлся одним из лучших нейрохирургов Сиэтла. Марина нервничала, секунды ожидания ответа были невыносимы. Она много лет помнила этого человека, но много лет не могла найти в себе сил, чтобы поговорить. На том конце ответили: - Hi! Who's this? - Генри, это Марина Нарочинская. - Марина? Вау, не ожидал услышать тебя. - Сказал мужчина с ярко выраженным акцентом. - Я как раз в Москве сейчас... - Да, да, я знаю, - Перебила Марина. - Я поэтому и звоню. Надо встретиться. Ты во сколько можешь? - В любое время, я в отпуске здесь. - Ответил весело Генри, совсем не заметив волнения в голосе Марины. - Отлично, тогда давай через пару часов у меня дома. - Супер! Генри долго ждал этой встречи. И, наверное, поэтому приезжал в Москву в каждый свой отпуск. И он очень надеялся поговорить. Причины того, что произошло между ними много лет назад, когда Марина жила в Сиэтле, так и остались неразъясненными, и до сих пор Генри надеялся все выяснить и исправить. Он был счастлив, что Марина вышла на связь. Но даже не подозревал, о чем на самом деле она хотела поговорить. Ровно через два часа он был у нее дома. Марина открыла дверь, они увидели друг друга и оба замялись. Генри был слегка шокирован от того, как выглядела Марина. Худая, под глазами синяки, но все те же синие, как лёд Байкала, глаза. Впалые щеки, болезненно бледная кожа. Он не ожидал увидеть ее такой. Она же просто была удивлена. Вот он, любовь её юности, стоит тут, в её дверях, ни капли не изменился. Марина никак не могла поверить, что спустя столько лет увидит его, и ей было горестно, что это происходит при таких обстоятельствах. - Проходи. Он вошел. - О чем же ты хотела поговорить со мной? - Генри многозначительно посмотрел на нее. - Не о том, о чем я думаю, как я понял. - Правильно понял. - Они сели за стол. - Генри, мне нужна твоя помощь. Последние несколько месяцев я чувствую себя не очень хорошо. А два дня назад все стало хуже. Постоянная головная боль, анальгетики не помогают, головокружение, тошнота, обмороки, снижение остроты зрения... Короче, я подозреваю опухоль. Генри был ошарашен. Не думал он, что Нарочинская позовет его за этим и что вот так с места в карьер попросит у него помощи. - Ты уже сделала МРТ? - Конечно нет. Иначе я бы не позвонила тебе. Я не хочу, чтобы кто-то знал. А тут, даже если я в Подмосковье ее сделаю, через неделю вся Москва гудеть будет. - Так, хорошо, я понял тебя. Возьми отпуск, полетим в Сиэтл и там все решим. Через четыре дня Марина была уже в Сиэтле и сидела со снимком томографии в кабинете Генриха Эйнермана. - Марин, это опухоль. Пока не могу сказать какая, но похоже на пинеоцитому или на пинеобластому, нужно сделать гистологию. Маринин мир был разрушен. Она прекрасно все знала. Что то, что другое практически равно приговору. Опухоли шишковидного тела очень сложно поддаются лечению. Она расплакалась. Протяжно так, некрасиво разрыдалась. Закрыла лицо руками и просто ревела. - Марина, мы будем бороться... - Генри пытался ее успокоить, но как уж тут успокоишь. О таком нельзя просто забыть. Он не мог подойти, обнять ее, поцеловать, защитить, сказать, что все будет хорошо и не оставлять ее. Не имел он больше на это права. А Марина осталась один на один со своей болезнью. - Генри, - Марина говорила сквозь слезы. - Ты же все прекрасно понимаешь... Это все... Через неделю Нарочинская получила результаты гистологии, которые определили пинеобластому, и улетела домой. На работу она не вышла. Никому ничего не сказала, к онкологу не пошла. Марина просто сидела дома и медленно угасала. Телефон разрывался - звонили все, но Марина не брала трубку.