Lain значит свобода

      Пылью клубится темная дорога, Конца не видно — там туман. А ты уже не помнишь своего порога: По памяти пронесся страшный ураган. Вечность бескрайна, необозрима, То дар, то проклятье, то свет, а то мрак; Надежна, как крепкий лук галадрима, Отчаянна, как поверженный враг. По полям золотистым бродит фигура, Как спутник ручьев, как призрак лугов. Не страшен ей гнев самого Феанора — Имя ей счастье, на ней нету оков… В высоких сводах Лесного чертога пронесся звонкий смех, похожий на звон маленького колокольчика. Звук отразился от резных колонн и поднялся наверх, туда, где в солнечном свете плескалась листва великой пущи Лихолесья. Венец, стискивающий лоб короля, едва дернулся, когда тот заинтересованно повернул голову в поисках источника смеха, разрезавшего тяжелую тишину, подобно мечу. Трандуил слегка прищурился и сразу отвел взгляд от нижних галерей, где промелькнул длинный шлейф платья и тут же исчез, скрывшись за поворотом. Он прекрасно знал, кому принадлежит этот легкий смех. Владыка Трандуил не видел в эльфийке, которую против его согласия приволок во дворец его сын, ничего особенного. В принципе, будь она обычной придворной, от ее присутствия ему было бы ни жарко, ни холодно — он бы просто ее не замечал. Вот только Леголас назвал ее своей динет*, хотя прекрасно знал, что уз с обыкновенной эльдар отец ему не простит. Трандуил и вправду не простил, не понимая, как его наследник смог с легкостью обойти его надежды, даже не посоветовавшись. Взял в свои руки право делать, что хочет, поставил перед фактом, а потом ушел, не оглянувшись. Словно слово его короля для него ничего не значило! Словно он ему не отец вовсе! Поначалу Трандуил полагал, что все пройдет. Что Леголас успокоится, прогонит наваждение, и эта эльфийка перестанет маячить перед глазами, как назойливая бабочка, по ошибке залетевшая в королевские покои. Он вообще понятия не имел, где его сын нашел такую — открытую и непосредственную, как человек. Наивную, как дитя. Так и решил поначалу — перед ним совсем ребенок, найденный в дебрях леса и ищущий защиты, а после узнал, что девушке без малого три тысячи зим. Странная она была. Сотканная из тайн, словно из нитей в полотне гобелена, загадок, бурлящих в алом потоке под кожей. Пришла и осталась, напрочь не замечая далеко не дружелюбного к себе отношения, принеся с собой лишь имя. И как Трандуил не пытался, все, что он знал о ней, ему поведал сын при том самом разговоре. Его лазутчики не могли найти никаких зацепок, словно эльфийка появилась из воздуха и ходила по земле, не оставляя следов. В голове Владыки слабо пульсировало ее имя, единственное, что казалось ему достоверным во всей этой нелепой истории. Тхасабель. Венец все сильнее сжимал лоб, причиняя ненужный дискомфорт. Отвлекшись от бумаг, лежащих перед ним в беспорядке, Трандуил взмахом руки показал, что не намерен продолжать заниматься государственными делами, и советник покорно поклонился, сворачивая в свиток последний подписанный указ и унося тот с собой. Трандуил поднялся со своего места и снова кинул неосторожный взгляд на ярусы дворца, освещаемые мерным светом лесных светлячков. Ни платья, ни его владелицы, видно не было. Двое стражников проследовали с ним до его покоев и только собирались занять свои места рядом с дверьми, как король остановился перед полуоткрытой дверью и слегка склонил голову, не поворачиваясь к ним корпусом. — Сегодня эти двери в охране не нуждаются, — и вошел в свои комнаты. Оставшись наедине с самим собой, Трандуил прикрыл глаза, позволяя себе секундную слабость, после чего осторожно снял с головы венец, украшенный осенними плодами своего королевства, и тот занял свое место на столе, величественный в полумраке комнаты. Головная боль никуда не ушла. Лишь притупилась, позволяя мыслям потечь в привычном русле. Сегодня девчонка вновь умудрилась попасться ему на глаза. С тех пор, как Леголас уехал в Имладрис, она пожелала трапезничать в одиночестве, и все время проводила в одиноких уголках сада. Поначалу он полагал, что это от тоски или от нежелания встречаться с ним лицом к лицу, но вскоре понял, как ошибался — Тхасабель и в мыслях не держала ничего подобного. Она просто жила, действуя так, как чувствовала, мало заботясь о том, что о ней подумают окружающие. Слава Эру — думал он, спокойный теперь за свое самообладание. Чем меньше он будет ее видеть, тем лучше. Он даже не думал о ней, неделями погружаясь в королевские проблемы и отдавая распоряжения. Трандуил почти забыл, что у него гости, а сегодня вдруг наткнулся на нее в одном из коридоров с большими гобеленами. Тхасабель стояла напротив изображения оленя, гордого, как хребты Эред-Луин, сверкающего сталью глаз. Стояла молча, заинтересованно разглядывая работу старых мастеров, и Трандуил, направляющийся в янтарный зал, на миг позабыл, куда идет, когда заметил полуулыбку на ее лице. Для него оставалось загадкой, кто она, но другие загадки он имел полное право разгадывать. — Вам нравится? — спросил он, ожидая, что она вздрогнет от неожиданности, но этого не произошло. Тхасабель даже не пошевелилась, а потом до него донеслось: — Он как живой. Словно еще миг — и прыгнет. Ни почтительного склона головы, ни приветствия. Трандуил был готов ее осадить, когда его взгляд остановился на поистине королевском животном. Забавно. Он часто думал о том же, глядя в его большие бархатные глаза. Потом, конечно, она встрепенулась, как птенец, улыбнулась уже не так загадочно, быстро поклонилась и отошла в сторону, уступая ему дорогу. — Хорошего дня, Ваше Величество. В ее голосе звучал смех. Трандуил ослабил застежки мантии и опустился в глубокое кресло, возле которого одиноко горела тонкая свеча, роняя капли воска на серебряный подсвечник. Он чувствовал себя так же — таял, постепенно растворяясь в своей бесконечной жизни, давно не знавшей бурлящих потоков энергии. Он был молод лицом, но стар душой. Он помнил, как росли деревья в его лесу. Помнил, как были заложены первые камни в ныне великих городах людей. Память истязала его, а усталость не проходила. Перед ней были бессильны спокойные сны и червонно-алые потоки вина, нежные звуки флейты и рассказы странников. Его слишком давно ничто не волновало. Король знал, в чем его предназначение. Ему служили сотни, его же долг был в служении тысячам. Длинные пальцы дотронулись до той части лица, которая была прикрыта завесой магии. Простое прикосновение вызвало неприятные ощущения во всем теле. Словно его вновь пожирало пламя Удуна, обгладывало плоть и сжигало волосы. Ладонь спустилась вниз и огладила шелковистые пряди, спадающие на грудь. Все кончено. Его мучают лишь призраки прошлого. Он не на выжженной пустоши, а в своих покоях. Вокруг — лишь ночной Эрин Ласгален. Когда ее аранен* уехал по поручению отца в Ривенделл, оставив ее в Лихолесье, несмотря на мольбы взять с собой, Тхасабель и предположить не могла, что его отсутствие настолько затянется. Но потом ей пришло письмо, написанное на плотном пергаменте родной рукой — Леголас отправлялся в поход. Он не писал, куда и зачем — письмо могли перехватить, но сердцем она почувствовала, что это не будет увеселительной прогулкой. От этого понимания надсадно ныло в груди. Под мрачной сенью дворца не пели птицы и не звенели многоголосно лесные ручьи. Здесь обитали лишь сплетни, загадочные светлячки в галереях не позволяли ей приблизиться, чтобы рассмотреть затейливые узоры на их трепыхающихся крылышках; сухой воздух, подпитанный тихими разговорами, да взгляд настороженных мглистых глаз, царапающий спину. Она не знала этот старый лес, он рос далеко от тех мест, где росла она. Он был подозрителен, такой же, как и его Владыка — скрытный и молчаливый. Не всякого путника пропускал и гневался, если чувствовал угрозу. Еще подъезжая к дворцу Тхасабель почувствовала, что деревья вокруг живут собственной настороженной жизнью, и, соскользнув со спины коня, долго шепталась с ними, гладя шершавую кору, пока Леголас наблюдал за ней, стоя неподалеку и держа коней за поводья. Но даже там, в мрачном и тихом лесу, ей дышалось легче, чем во дворце. В закрытом от чужаков доме короля Трандуила царила гнетущая тишина, стены давили на нее своими деревянными панелями. Между вековыми деревьями тянулись изящные мосты, как убегающие в нижние галереи, так и тянущиеся к звездам в немой мольбе. Дворец купался в непривычной для Тхасабель роскоши, придворные несколько раз в день сменяли одежды и украшения, любили пышные празднества и верили, что привкус вина на языке позволит заполнить пустоту в горле. И Владыка был им под стать. Все кругом твердили, что Леголас похож на своего отца, но Тхасабель этого сходства упорно не замечала. Не видела. Не хотела видеть. В глазах ее эльфа не плескалось недоверие, в их синеве жили лишь нежность и энергия, бьющая через край. Его волосы не искрились серебряным маревом, как далекая и чужая луна, а вспыхивали золотыми искрами, подобно солнцу согревая в дождливый день. Быть может, между ними и правда было что-то похожее, но она смотрела на аранена не так, как все, пропуская через призму юной любви родные сердцу тонкие черты. Это непонятное чувство настигло Тхасабель на пороге третьего тысячелетия, мягко, но весьма настойчиво обняло за плечи, и она увидела совершенно другой мир, как бы глупо и по-детски это не звучало. Своих родителей Тхасабель не знала — ее вырастила обычная человеческая семья. Приемная мать не говорила ей многого, но она знала, что искать их не стоит, поскольку те давно гуляют под сенями лесов, которых не сыщешь в Средиземье. Впрочем, Тхасабель надеялась, что однажды она сможет поговорить с родителями в чертогах Мандоса. Как и почему они умерли, ей не говорили, но она и так понимала, что вряд ли их смерть была простой — в то время в Арде уже было неспокойно. К людям ее привез, по рассказам отца, воин, скончавшийся на пороге их дома, успев лишь назвать ее имя. Так она и жила. Совсем ребенок, не знающий, что такое добро и что такое зло. Семья, в которую она попала, выживала за счет торговли — дед был купцом, да и отец тоже, а потому их часто не было дома. Поначалу ее окружали заботой, никак не давая понять, что она чужая, но Тхасабель чувствовала это. Поначалу постарели ее сестрички. Ей не было и половины века, и по меркам эльфов она была совсем ребенком — еще не выросшая и не оформившаяся, несмотря на прожитые года. Мать умерла в глубоко почтенном возрасте, отец же однажды не вернулся домой — люди, пришедшие с востока в поисках наживы, напали на его караван, вырезав почти всех спутников. Так она впервые узнала, что такое жестокость. У сестер появились дети, а потом внуки. Тхасабель смотрела, как они растут, и удивлялась, как быстро это происходит — для нее век был лишь мгновением, легким и незаметным. Долго она не продержалась. Эти люди были ее семьей, но для нее было невыносимо смотреть, как поколение сменяет поколение. Тхасабель понимала, почему ее народ мало пересекается с другими — вечность жизни была платой за тоску по тем, которым не было возврата. И она ушла. Все еще юная, ушла, куда глаза глядят, прихватив с собой лишь вороного коня, чью прабабку, при помощи которой научилась держаться в седле, собственноручно похоронила во влажной земле, когда пришел ее час. Через некоторое время она осела в далеком людском поселении на севере, где затерялась среди кривых лодочных домишек. Эти люди были непохожи на тех, к которым она привыкла. У них была бледная кожа, сильные и могучие тела да грубые ладони, волосы, полыхавшие ярким огнем. Они отнеслись к ней с подозрением, эльфийке, живущей в маленькой хижине у самой реки и продающей на рынке ягоды и грибы, которые в этих краях давно никто не мог отыскать. Она все еще росла, набиралась храбрости и мудрости, старалась ничем не отличаться от людей, и вскоре к ней привыкли. Тхасабель незаметно стала спутником старых домов, которые быстро отсыревали и рушились, призраком речки, в которой рыжие люди ловили осетра, странником узких дорог, завязывающихся узлом в центре поселения. Она смотрела, как деревня разрастается, наблюдала, как она приходит в запустение с измельчением речки, как последние жители покидают свои дома и в поисках нового промысла уходят на юг. А потом собрала свои скромные вещи и передвинулась в следующий город вниз по течению. Она искала себя в огромном мире, в котором оказалась совершенно одна, то ли по желанию Валар, то ли из-за проклятья Мелькора. Она училась общаться с деревьями и реками, часто возвращалась в свой старый город, ставший призраком, где бегала по заросшим травой тропинкам, босиком мерила шагами поля, набирала полные горсти диких ягод и ела их, смакуя сладкий сок и пачкая губы в розоватой сладости. Что-то из найденного она уносила к людям, продавала, покупала книги, из которых все больше узнавала про свой народ, понимая — она ни разу не видела эльфов, своих сородичей. Случай познакомиться подкрался внезапно, в самом начале лета, жарче которого Тхасабель не помнила. К тому времени она уже почти двадцать сотен лет обитала в этих землях, становясь невольным зрителем того, как рождаются и умирают эпохи. Ей было хорошо даже одной — ее друзьями были прибрежные камни и заросли густых кустарников. С ними она говорила, здоровалась, чувствуя, что неспроста рождена эльфом. Природа любила ее, и Тхасабель платила ей тем же. Прожитые годы не нашли тоски в ее сердце, она была свободной, как шальной весенний ветер, и счастливой, как перезвон колокольчиков на лугу. В городе она наткнулась на целый отряд эльфов в зеленых плащах — посланников из загадочного Лориэна, о котором она знала из книг и о красоте которого услышала не одну песню. Один из них заметил ее в ярмарочной толпе, удивившись, как легко эльфийка находит общий язык с простым людом. Его звали Румиль. Он подошел поинтересоваться, как она оказалась в таком нетипичном для эльфа месте, и все то время, что отряд вел дела со здешними, диву давался, как она непохожа на свой народ. А потом позвал с собой, и Тхасабель согласилась, сердцем понимая, что пришло время понять, кто она такая. Во владениях прекрасной Галадриэль она провела следующие семь сотен лет, пролетевших, как день. Эльфы были для нее загадкой, а она была загадкой для них. Тхасабель быстро поняла, что говорят ее сородичи мало и сложно, что в большинстве своем их тяготит вечная жизнь, в которой каждый миг кажется долгим, как зимняя ночь, и осознала, что жизнь среди людей научила ее совсем другому. Она много смеялась, громко и не стесняясь никого; училась у брата Румиля, Халдира, стрельбе из лука, хотя и воспринимала это, как забаву, а не необходимый в жизни навык. Из Лориэна Тхасабель ушла, соскучившись по всплескам людского веселья и громким шумам города, но по возвращению нашла великий город разрушенным и практически стертым с лица земли — тьма не дремала, запуская свои корни в почву и орошая ее любимые луга кровью. Тхасабель покинула своего давнего каменного друга с легкой печалью на душе, чувствуя себя совсем девочкой, заигравшейся в странницу. От печали ее спасло южное солнце по ту сторону Мглистых гор. Тут было тепло круглый год, редко шли дожди, и она могла спать на земле или же на толстых ветвях деревьев, бродить по молодым лесам, трава на полянах которых приятно щекотала босые ступни, а луга у кромки пущ каждый год золотились пшеницей. Через некоторое время она ухитрилась соорудить себе шалаш между двух валунов, прикрыв их сверху ветвями и мхом. Голодать ей не приходилось — пригодилось умение стрелять из лука, хотя охотиться Тхасабель уходила далеко на восток, чтобы в той местности, где она жила, животные могли ходить безбоязненно. Вот тут-то она и встретила его, аранена Эрин Ласгален, едущего в Имладрис с остатками дунадэйн. Было начало осени, и она гуляла среди высоких пшеничных колосьев, слегка кланяющимся ей на ветру. Если бы тут были люди, они бы собрали урожай, а так пшеница была дикой и свободной. Тхасабель смеялась, лаская колющиеся стебли ладонями, шептала легкому ветру слова нежности. Она была как эти колосья — дикая, свободная, и ощущала единство с ними, прекрасными творениями Йаванны, дарительницы плодов. От переполнившего легкие счастья, внезапного и острого, Тхасабель рассмеялась и ринулась прямо в золото природы, падая на жесткие стебли и вглядываясь в яркое небо. Даже эта голубизна не могла сравниться той, что хранили глаза юноши, наклонившегося над ней в немом изумлении. — Вы — эльф, — недоверчиво сказал он, и Тхасабель моргнула, не понимая, что его удивило. Подумаешь, эльфийка в пшенице валяется и смеется громко, так, что на том конце луга слышно. — Что там такое, Леголас? — раздался в округе еще один голос, и она села на примятые колосья, недовольно глянув на прервавших ее счастливый миг путников. — Все хорошо, Эстель, — отозвался голубоглазый, и Тхасабель, вздохнув, принялась подниматься, понимая — покоя уже не будет. Юноша помог ей, придержав за локоть, и Тхасабель охнула, заметив острые кончики его ушей. Незнакомец оказался эльфом. И не просто эльфом, а сыном короля Лихолесья, о котором столько шептались эллет в Лориэне. Задержавшимся у нее в ее призрачном доме со своими спутниками, а позже мягко настоявшим на том, чтобы она поехала в Имладрис с ними. И Тхасабель согласилась, действуя, как всегда, по наитию, и поражаясь, как странно пересекаются тропинки разных жизней. Она не считала свою судьбу чем-то, достойным внимания, но Леголас попросил рассказать ее историю, что она и сделала. Потом он рассказал свою. Слово за слово, разговор за разговором, и они сдружились. Тхасабель невольно подмечала детали, привычная к этому за годы затворничества, ища подвох, но от эльфа веяло чистым светом, прохладным, как глоток утреннего воздуха. Он часто говорил, что хотел бы остаться с ней в том поле, если бы не долг перед народом, учтиво похлопывающий по плечу и затевающий серьезные беседы. Ей оставалось лишь отмалчиваться — Тхасабель все еще многого не понимала. Правда, что-то все-таки знала, и знала хорошо. Не пара она ему была. Это было так же ясно, как свет Эарендила, но ничто не могло удержать ее теперь, когда она узнала, что такое дружба. Ушла из леса, который привыкла считать своим, и ни разу не заикнулась о том, что севере жесткая для сна земля, что тяготы пути непривычно омрачают мысли и что дунадэйн подозревают ее в чем-то, косо поглядывая в сторону. Она начала подсаживаться к их кострам и внимательно слушать порой скучные разговоры о пыли пройденных ими дорог. Человеческие манеры сделали свое дело — странники постепенно привыкли к ней. И Леголас привык. С каждой секундой в их разговорах росло напряжение, словно эльфы понимали, что дружба между ними хрустально хрупка. Аранен был нежен с ней — запускал ладони в ее волосы и играл с прядями, прижимал к себе крепко, когда она нуждалась в тепле, ласково переплетая их пальцы, когда они задумчиво смотрели в пламя костра, вздрагивая от появляющихся в нем теней прошлого. Прибыв в Ривенделл, Тхасабель долго бродила по белым залам, перетекающим в кружевные беседки на склонах водопадов. Наслаждалась и впитывала в себя магию света, пронизывающего это волшебное место, лежащее в уютной долине и скрытое от злых глаз. Здесь она почувствовала еще кое-что — преданность аранена, читающуюся в жестах и мимике. Дорога сблизила их, двух путников, встретившихся на перепутье дорог, потерявшихся на отрогах жизни, и крепко связала их вместе. Разумом понимая, что Валар не простят ей чувств к синде*, Тхасабель тщательно скрывала внезапно оживший в ее сердце огонь, пока однажды он не прервал их беседу, притянув ее за талию к себе, целуя нежно и глубоко. Разговоры о том, что делать с этим дальше, он прекратил тем же способом, а через некоторое время взглянул на нее лукаво и прошептал: «— Ты будешь моей динет». Без вопроса, вот так, легко и непринужденно. Тхасабель ничего и не оставалось, кроме как кивнуть в ответ и рассмеяться, маскируя волнение. И теперь ей приходилось просыпаться и засыпать с вопросом, в чем же она допустила ошибку. Лихолесские эльфы были совсем не такие, как в Имладрисе или Лориэне, от них веяло равнодушием и надменностью. Впрочем, Тхасабель и не стремилась к сближению — ей хватало того, что ей предоставили полную свободу, и она развлекала себя, устраивая долгие прогулки вглубь дворца, подхватывая длинные юбки, чтобы не мешались. Эльфы лишь недоверчиво поглядывали на свою будущую аранель*, хмыкали, но ничего не говорили вслух. Отчего-то Тхасабель казалось, что они похожи на подгорный народ, такие же жадные до драгоценностей, не ценящие прерывающиеся жизни. От этих эльфов она бы давно уже убежала, но ее держал призрак ее эльфа, поддерживающий за талию и влекущий к закрытым от посторонних глаз садам. Красиво там было, за этими резными дверьми. Деревья были крепкие и мощные, а ветви ив на берегу пруда — гибкие и нежные. Запертой в чертогах Лихолесья Тхасабель это место казалось лучшим в мире. Спасением. Она бродила по садам на заре, когда королевство еще спало. Мир вокруг словно оживал, просыпался, а мрак отступал. В начале декабря она пришла сюда совсем рано, так как в ее покои постучал гонец с письмом от Леголаса. Она прижала к груди свиток и сразу же бросилась наружу, подальше от стен, не сменив ночного платья. Да и кто мог ее увидеть? Письмо пришло из Ривенделла. Леголас отправил его прямо перед тем, как уйти в поход. Тхасабель не знала, что ее напрягало больше: то, что письмо было слишком коротким даже для находящегося в спешке человека, или же то, через какое время придет следующее. И неважно, пусть оно содержит лишь одну строчку, главное, чтобы пришло. Тревога зрела в душе и ослабляла ее. Тхасабель присела на скамью у голой вишни, бросающей незаметную на заре тень на пожелтевшую траву. А потом заметила в глубине сада еще одну фигуру. Трандуилу не спалось. Зимние холода должны были вот-вот наступить, и дворец готовился выдерживать стужу, что прибавляло на королевские плечи уйму хлопот. Он устал так, как только может устать бессмертное создание, поэтому, проворочавшись без сна всю ночь, вышел на свежий и прохладный воздух, накинув на себя тяжелую серебристую мантию. Чужое присутствие он почувствовал сразу же, но вида не подал, краем глаза наблюдая за девушкой, присевшей на его любимую скамью. Кто и как показал ей сад, он не знал, но в этот момент ему было это глубоко безразлично. На Тхасабель была лишь тонкая ночная сорочка, ярким белом пятном выделявшаяся на фоне разноцветной действительности. На полуобнаженные плечи падали тяжелые, длинные пряди волос цвета гречишного меда, наверняка теплые, как солнце. В руках эльфийка сжимала пергамент — Владыке хватило одного взгляда, чтобы понять, от кого письмо. Переживает. Трандуил отвернулся. Не дело это — наблюдать, пусть и украдкой, за невестой сына, когда та почти что не одета. Мысль мелькнула и растворилась в сознании. Он сделал пару шагов, скрываясь за тонкими деревьями, и открыто повернул голову в ее направлении. Тхасабель не замечала ничего вокруг, перечитывая послание, а после отложила то на скамейку и обхватила себя руками, только сейчас почувствовав холод. По ее лицу блуждала нежная улыбка, и король подумал, что сына в девушке могла привлечь именно она — улыбка, ставшая ее неизменной спутницей. Было в Тхасабель что-то такое, отчего взглянув на нее раз, хотелось взглянуть еще. Ее взгляд блуждал по саду, и Трандуил, боясь оказаться рассекреченным, отступил вглубь, под сень деревьев, отворачиваясь. Но не успел — девушка заметила движение, и направилась прямиком к нему, босыми ногами ступая по холодной земле. — Вам тоже не спится, Ваше Величество? — он почувствовал ее приближение спиной, а после этого вопроса медленно повернулся. Тхасабель была невысокой, в отличие от лесных эльфов, но сейчас смотрела на него прямо, словно возвышаясь. В ее глазах полыхало веселье. — А вам? — тихо спросил он, не отводя взгляда. Девушка на миг смутилась. — Меня разбудил гонец. Леголас… выступил из Имладриса. А то он не знает. Трандуил печально усмехнулся. Сын действительно полагал, что его действия останутся сокрыты от отца, но не учел, что тот умел мастерски плести шпионские сети. Леголас не писал ему, словно открыто заявляя, что его динет стоит выше самого короля, раз заслуживает известий о его судьбе. — Что же, будем надеяться, он вернется. Не замерзли? — ответил он ей спустя некоторое время. Тхасабель рассмеялась. — Я долгое время прожила на севере, Ваше Величество. Холод мне не страшен. Трандуил кивнул, принимая ее ответ, и посмотрел на серое сумрачное небо, с каждой минутой светлеющее и пробуждающее мир. Он собирался что-то еще сказать, но в этот момент лба коснулось что-то холодное. Пошел снег, первый за эту зиму. Снежинки падали с неба подобно маленьким прозрачным звездам и заботливо укрывали собой все вокруг, оседали на деревьях и путались в волосах. Макушка Тхасабель оказалась припорошена снегом, создававшим иллюзию венца на ее голове. Инеем покрылись ее ресницы, щеки окрасились румянцем, и Трандуил замер, когда услышал переливчатый смех. Тхасабель стояла посреди сада, на который, кружась, падал снег, и смеялась, ловя в горячие ладони маленькие снежинки. Она не казалась даже эльфом, скорее каким-то эфемерным существом, ледяной нимфой. Ее танец в снегу был совсем невесомым, легким, как снежинки кругом, призрачным. Когда она повернулась к нему спиной, Трандуил впервые заметил, какие длинные у нее волосы — непокорная грива волнами спадала до уровня коленей, вся покрытая белыми звездами. Земля, уже знатно припорошенная снегом, обжигала холодом ее босые ступни, и Тхасабель невольно вздрогнула. Не осознав в полной мере, что делает, король шагнул к ней, накрывая ладонями хрупкие плечи, и развернул к себе лицом, обнимая совсем легко, по-отечески. Плечи у нее были ледяные, узкие, а волосы — пышные, и обнимать ее было очень приятно. Тхасабель глухо хихикнула ему в плечо и отстранилась. — Вы замерзнете, Владыка, вы же не жили на севере. Ее пальцы прошлись гребнем по волосам, и верхние пряди намокли и отяжелели от влаги, завиваясь кольцами у ее лица. Трандиул нахмурился, коря себя за своевольный порыв, недопустимый всеми правилами приличия. Впрочем, девушка явно не отягощала свои мысли подобными глупостями — Тхасабель перекинула волосы на одно плечо, невольно показывая ему тонкую выпирающую ключицу, слегка выжала их, после чего широко улыбнулась и, подхватив намокшее письмо, направилась к выходу из сада, оставляя его одного. Совершенного разбитого. Ему бы хотелось иметь такую дочь. Своенравную, веселую и остроумную, которую бы не коснулось неусыпно бдящее зло. Возможно, Леголас прав: самое главное быть с тем, с кем тепло, а не с тем, кого навязывают правила. — Egleria dhin goll, taur Thranduil (восхваляю вашу мудрость, Владыка Трандуил), — произнес посланник из Лотлориэна за ужином. Тхасабель подняла глаза от блюда, по краям которого увлеченно размазывала ягодный сок, которым сбрызгивали дичь для придания вкуса, и поняла, что понятия не имеет, о чем вообще велась беседа. Лориэнская свита прибыла в конце декабря с ежегодным визитом, продрогшая от постоянных заморозков. Узнав, что ни Румиль, ни его братья не приехали, Тхасабель спешно подобрала юбки и убежала в сад, потому что совершенно не горела желанием приступать к обязанностям динет аранена. Впрочем, стоило ожидать, что король достанет ее даже из-под земли. Так и случилось. Трандуил послал к ней двух служанок, и те долго укладывали ее длинные волосы в подобающую прическу, при этом выдрав значительный клок своими жесткими гребнями. Потом туго затянули ее в платье, серебристое, как сама луна, с овальным неглубоким вырезом, пожаловались, что ленточки из волос выплетать слишком сложно, а потому они их лучше спрячут так, чтобы никто не заметил, нахлобучили на голову тонкий мифриловый обруч, изображавший переплетающиеся веточки, пропустили сквозь волосы тонкие белые нити, тянущиеся от него, и, радостно щебеча, выпихнули за порог. Грудь сжимало так, что было трудно дышать, а при малейшем повороте головы казалось, что обруч соскользнет и исчезнет в сумраке нижних галерей. Будь здесь Леголас, он бы посмеялся. Но Леголаса не было. Был лишь его отец. Трандуил недовольно поглядывал на нее весь вечер. Тхасабель уже начала было думать, что забыла нацепить верхнюю юбку, но стоило официальному ужину закончиться, гостям — подняться со своих мест, а музыке политься из инструментов, на которых играли длинноволосые барды, как король подошел к ней. Трандиул схватил ее за локоть и буквально выдернул из-за стола, наклоняясь так, чтобы никто не видел, каким гневом полыхает его лицо. — Не забывай, что здесь ты — будущая аранель, так что веди себя соответствующе. Я не собираюсь объяснять гостям, почему невеста моего сына отчужденно сидит на своем месте, не участвуя в разговорах и открыто показывая, что ей скучно. Тхасабель открыла рот… И закрыла его. Трандуил был прав. Пора бы ей привыкнуть к своему новому статусу, иначе ее на смех поднимут во всех уголках Арды. — Потанцуйте со мной, Ваше Величество, — слегка покраснев, попросила она, кивая на площадку, по которой кружились эльфы. Партнерам положено было сменять друг друга через каждые три круга, но просто так влезть в танец у нее бы не вышло. А королю никто слова не скажет. Если надо общаться, она будет общаться, почему бы не завести пару знакомств во время танцев? Трандуил нахмурился, отпуская ее, и Тхасабель отметила, что у него очень густые брови, разительно отличающиеся по цвету от волос. Этот факт почему-то покоробил… И заинтриговал. Видя, что король колеблется, она сама схватила его за рукав тяжелой мантии и потянула за собой, как ручного оленя. Это мысль вызвала невольный смешок. Ручного? Глупость какая! Такого не приручишь, сколько веков на это не потрать. Мотив был легок и нежен, как первый поцелуй. Эльфы почтительно расступились, и они с королем вышли на центр зала. Тхасабель совсем не ощущала тяжелых взглядов лихолессцев, которые все еще видели в ней чужачку, не слышала шепотков среди новоприбывших. Обстановка напомнила ей колосья в полях, так же шептавшихся друг с другом, а деревянные своды над головой — кроны в родном сердцу лесу. Она умела и любила танцевать, и теперь с каждой нотой погружалась в знакомое чувство эйфории, вспыхивающей в груди всякий раз, стоило музыке коснуться сердца. Камень под ногами был совсем холодный, поэтому Тхасабель практически летала по зале, удерживаемая лишь сильными руками короля. Она не сразу поняла, отчего по позвоночнику пронесся табун мурашек, а потом осознала, что смотрит прямо в его глаза, в которых грохочет шторм. Сталь взгляда Трандуила обжигала кожу, а щеки предательски наливались пунцовым цветом. Пальцы эльфа скользнули по ее руке, а потом его ладонь сжала ее, уверенно ведя в танце. Третий круг, четвертый…. Вторая ладонь лежала на ее пояснице, едва касаясь скользящей ткани платья, но на поворотах танца подушечки пальцев вжимались в кожу, сильно. Казалось, что король оставляет на ней скрытые метки, доказывая свое главенство. Партнерами они не менялись, упорно глядя друг другу в глаза, словно соревнуясь, кто первый не выдержит. Тхасабель зажмурилась лишь на секунду, понимая — конец. Она проиграла. Такому взгляду нельзя сопротивляться. Трандуил окинул ее насмешливым взглядом. — Вы устали. Полагаю, пришло время отдыха от государственных дел. В его голосе сквозила почтительная прохлада, словно не было той вспышки гнева, который она ощущала кожей. Тхасабель отстранилась и чуть не сбила с ног пару танцующих, запутавшись в шлейфе собственного платья. Коротко извинилась, улыбнулась, кивнула ошеломленному ее наглостью королю и величественно покинула залу. А стоило гостям пропасть из поля зрения, подхватила юбку и бросилась бежать. К лицу прилипла кровь, сердце бешено стучало, билось о ребра, грозя вырваться из клетки, а Тхасабель все бежала, чувствуя, как губы против воли расползаются в безумной улыбке. Она впервые почувствовала здесь свободу. Танец, невесомый, как крылья бабочки, пробудил в ней давнее чувство защищенности, и это стало откровением. Хуже всего было то, что она не почувствовала ни малейшего испуга, когда смотрела в серые глаза короля, нечеловеческие, практически прозрачные. Смятение, трепет — да, но не страх. Вот только такого не должно было быть. Она должна была испугаться его вспышки гнева, попросить прощения, присесть в поклоне, в конце концов! Куда там ей до эльфийской мудрости, человеческой бы набраться, уже хорошо будет. Тхасабель бежала и не видела, что сверху за ней наблюдает пара внимательных, практически прозрачных глаз. Она опять была совершенно одна. Шла ему навстречу, глядя ровно и прямо, лучась непонятным светом. Даже не шла, летела — так легка была ее поступь. Острый взгляд подметил аккуратную ступню, выглянувшую из-под подола, и Трандуил невольно усмехнулся — опять босиком, словно обуви и не существовало вовсе. В длинных прядях запутались зелено-алые тонкие ленточки, вплетенные в тонкие косички и соединяющиеся где-то сзади. — Милорд, — улыбнулась она, и на левой щеке появилась едва заметная ямочка. — Гости из Лотлориэна уже покинули нас? «Нас», — отметил он, а потом медленно кивнул. Сегодня он опять был не в духе. Партия дорвинианских вин задерживалась, советчики опять напутали с указами, а переговоры с Роханом, которые велись уже не первый год, сорвались из-за неосторожности его посланника. Трандуил чувствовал, что ему необходимо расслабиться, а потому направлялся в библиотеку, в тишине которой он всегда приходил в себя. — В ваших комнатах не дует? — скорее из вежливости, чем по какой-либо другой причине, спросил он, надеясь, что девчонке вскоре надоест вести с ним холодные беседы, и она направится дальше. — Все хорошо, — ответила она и задумчиво почесала кончик носа. — Ваше Величество, если честно, я… — он выгнул бровь, заметив заминку, и Тхасабель, смутившись, закончила, — заблудилась. Я шла в библиотеку, но заплутала в восточной галерее, там столько поворотов и вообще… Да, она не любила те коридоры. Трандуил поначалу слегка улыбнулся, а потом замер, пораженный осознанием, будто стрелой. Он знал, что она не ходит там. Откуда он это знал? Мысли заметались по памяти, и в сознании вспыхнули многочисленные образы: Тхасабель аккуратно оглаживает матовое плечо статуи у входных дверей, Тхасабель бежит по узкому каменному мосту, подхватив юбки серебряного платья, Тхасабель спешно отпрыгивает от стола, заваленного бумагами и переводит взгляд на оконную раму… Он стал замечать ее. Еще осенью он даже не вспоминал о ней, а теперь ее образ выглядывал из-за каждого поворота. — Что же, я как раз туда направляюсь, — он продолжил свой путь, чувствуя, что она идет за ним, анализируя, с чего вдруг его отношение к ней поменялось. Спиной чувствуя взгляд зеленых глаз, в которых проскальзывали золотые искорки. Напрягаясь. Библиотека была тихой гаванью суетного дворца Эрин Ласгален. Высокие, изящные шкафы были заставлены книгами в ярких и матовых обложках, на вестроне и синдарине, потрепанными временем. На широких подоконниках можно было отыскать что-то на квенья и даже на кхуздуле. По периметру помещения стояли глубокие мягкие кресла и узкие столики, за которые можно было присесть и сделать для себя пару заметок. Трандуил покосился на будущую невестку — та застыла на пороге, и в ее глазах бился наравне с восхищением восторг. Губы приоткрылись, и дышала она чаще, чем обычно, с перебоями. Взор короля против воли приковался к этим губам. Спелым, нежным, как ранние вишни, с едва заметными трещинками. Они не были ни слишком тонкими, ни слишком пухлыми — в принципе, это были самые обычные губы, но отчего-то ему хотелось смотреть на них, чувствовать… — Это самое прекрасное место, — донеслось до него, а потом Трандуила едва не сбил с ног темноволосый вихрь. Тхасабель обняла его за пояс, благодарно ткнувшись носом ему в плечо, а он стоял, как пригвожденный к месту. Его давно так не обнимали. Леголас перестал делать это еще в детстве, а кроме него никто бы и не осмелился. Про свою королеву Трандуил даже не думал, навеки запечатав мысли о ней в самой глубине сознания. А это объятье вышло нелепым, по-детски доверчивым, теплым, как свежеиспеченный хлеб. Тхасабель была весьма темпераментной, но сейчас совсем притихла, прижимаясь к нему. Это было совсем не так, как тогда, в саду в начале зимы — тогда прикосновение вышло практически незаметным, сейчас же Трандуил мог слышать, как яростно бьется ее сердце. Тхасабель пахла необычно для эльфа: парным молоком и летней пущей, и король смежил веки, погружаясь в этот запах, возвращавший его в далекую свободную юность. Ее тело оказалось на проверку совсем маленьким и нежным — это не было так заметно издалека. Сейчас же он в полной мере осознал, что Леголасу очень повезло. И эта мысль отрезвила, очищая разум. Дожил, называется. Это же Тхасабель. Возлюбленная его сына. Невеста его сына! — Я рад, что Вам нравится, — холодно произнес он и отступил. Бросил на нее еще один взгляд и чуть не застонал: медовые волосы растрепались, и рука сама по себе потянулась поправить выбившиеся прядки, а желание скользнуть пальцами по нежной коже укололо в грудь. Нельзя. Чужое. Тхасабель непонимающе взглянула на него. Конечно, в ее мире наверняка объятья должны были согревать, выражали радость и понимание. В объятьях находили утешение, объятьями разделяли счастье. Но то были люди. Вряд ли она понимала, что значат эти прикосновения для синдар. Впрочем, он объяснять ничего не обязан. Трандуил подхватил с полки первую попавшуюся книгу и стремительно покинул библиотеку, прежде чем сожаление наполнило его разум.