Fortress

And a coward might call it a conscience, And a liar might call it the truth Nothing could ever make me more frightened, Than the thought of hurting you

      О нём многое говорит первая фраза и первый взгляд — учтивый голос, чуть странный выговор и дуэль глаза в глаза, светлые, чуть прищуренные. Наташу забавляет его подчёркнуто вздёрнутый подбородок и едва заметный румянец, ползущий по скуле — символ нации откровенно избегает выреза на её майке, вполне даже приличной. Конечно, любопытно смотреть на воскресшего, по сути, из мёртвых, а так и не скажешь — неброская рубашка, широкий шаг, мышцы, как у спецназовца, будто всю жизнь в Щ.И.Т.е пробыл. Взгляд только выдаёт, потому что Роджерс исподтишка оглядывается, вертит головой, не в силах побороть интерес ко всем этим навороченным штуковинам, но в её сторону старается не смотреть. Это продолжает забавлять — и задевает. Спорить со Старком и махаться с богами свежеразмороженный герой может влёгкую, но многолетний опыт не даст соврать — с женщинами у Капитана Америка дела обстояли неважно.       Ему хватает пары достаточно невинных, в общем-то, подколов, чтоб церемонное «мэм» перешло в обезличенное «агент Романофф». Словно магическим образом выключает человека и включает исполнителя. Так проще, видимо: с солдатами Капитан собран, уверен и неимоверно убедителен. Сразу понятно становится, почему за ним шли против фашистов. Когда гибнет Коулсон, скрытое внутри пламя полыхает сквозь зарешеченные ставни, суженные глаза, нахмуренные брови — интуиции она верит, потому что от него натурально несет нерастраченной мощью и яростью. Интерес только крепнет, ведь раритет оказывается, похоже, настоящей шкатулкой с секретами.       И полным отсутствием страха, потому что среди месива на городских улицах его смешной щит, похожий на «Звездочку», споро мелькает размытым пятном, будто так и надо — как раз очнулся от криосна длиной в семьдесят лет только для того, чтоб бить иноземные морды. Когда Роджерс закрывает её собой от взрыва, стукнувшись грудью о спину, вдруг окатывает жаром, только не от огненной вспышки. Самое время перейти на «ты» после такого-то, вскользь думает Романофф, нервно ухмыляясь и примериваясь к летающей бронированной ерунде.       Капитан поддерживает инициативу — он, оказывается, из понятливых.       ***       О, из понятливых, только вот специфичный современный юмор всё ещё способен пошатнуть ледяное спокойствие идеального солдата. Наташа искренне ручается, что любая из списка выбранных ею кандидатур — хорошая, порядочная девушка, только вот Стивен на первое такое предложение вскидывает брови и непонимающе моргает, будто в публичный дом забрёл, на второе — хмурит брови, на третье — закатывает глаза, на четвёртое и последующие — отговаривается, плохо скрывая раздражение. Это можно назвать тренингом, кто, если не она, отрастит ему броню подобного рода, хотя, чего скрывать, Роджерс просто красиво злится. Но личную жизнь не налаживает — даже со спонсорской помощью.       От мыслей, что это заботит её больше, чем должно, получается отмахнуться.       От того, что произойдет после — с трудом.       Когда Щ.И.Т. в лице Пирса, не моргнув и глазом, объявляет Роджерса вне закона, травит «Ударом», пытается размазать по старому складу ракетой, свободно запущенной, чёрт возьми, внутри страны, Наташа рядом — и ради истины, и потому, что ей больше не в кого верить.       Это омерзительное ощущение, холодное, липкое, сидит внутри с момента, когда пропадает пульс Фьюри. Ощущение рыбы, выброшенной на берег, когда воздух режет жабры. Потому что если Ника, дальновидного, предусмотрительного, почти всесильного, нагло и безжалостно убили, что говорить о других — чувство абсолютной беспомощности, растерянности, как чёрная немочь, вольготно мечется внутри. Оно стихает только в присутствии Роджерса, разнимает когти, даёт свободно вздохнуть, уползая куда-то вглубь.       И это — зависимость. Осознание приходит внезапно и подло, заявляется, вываливает проблему и исчезает под фанфары. Оно даже хуже скорби по Нику, оно загоняет в тупик, связывает руки, выворачивает наизнанку и так плохо заштопанное нутро.       Одно «но»: Наташа не из тех, кто молится в падающем самолёте — и такое было, она в падающем квинджете матерится, до последнего пытаясь вытянуть на себя штурвал. И здесь вышибает клин клином, то бишь, хорошей легендой на пользу дела — шуточками про медовый месяц, свадьбу и ослепительной улыбкой под запоздалый бубнёж оторопевшего «жениха».       Когда Наташа дёргает на себя ворот его толстовки, она почти в бешенстве — Рамлоу уже ступает на эскалатор, пока Капитан изображает оскорблённую невинность. Думать некогда, ладонь отработанным жестом фиксирует голову, губы с силой прижимаются к губам Роджерса, слух напряжённо ловит малейший шум — если начнётся свара, козыри на руках у Рамлоу.       Свара не начинается. Под ладонью горит огнём. На губах — тепло, Роджерс сглатывает и глядит темно, чуть ли не ошалело.       Враг внутри пускается в лютый пляс вместе с истошно молотящим сердцем.       ***       Непонятно, когда он одерживает победу. Трудно сказать.       Может, тогда, когда Наташа, бледнея под биопротезом, невозмутимо слушает спокойный голос Роджерса, лихорадочно прикидывая реакцию Пирса. Может, тогда, когда в рации после жуткой тишины раздаётся хриплый стон, переходящий в злую мольбу: «Да стреляйте уже!», и внутри всё ревёт от ярости и боли. Может, тогда, когда в неотложке мимо проносится каталка с Роджерсом, почти белым, но живым, упрямым до жути хреновым Капитаном Америка.       Наташа сидит в коридоре вместе с Сэмом, сцепив руки в замок до хруста, и думает о Данко из детства, горящем сердце и неблагодарных людях. Этот точно бы вырвал своё из груди, если б понадобилось. Готов был заплатить любую цену. Почти заплатил, видимо, очень хотел.       Когда врач сообщает, что угрозы для жизни нет, она поднимается и уходит — невозмутимо смотреть воскресшему герою в глаза не получится точно.       Макияж плывёт.       ***       Ник стоит на кладбище у своей пустой могилы и без треплющего по ногам плаща кажется совершенно неузнаваемым. И без повязки. И без Хилл за спиной, если уж на то пошло.       — Политес никогда не был твоей сильной стороной, — стёкла тёмных очков бликуют на ярком солнце, когда он разворачивает к ней голову со стороны незрячего глаза, — Господ из Комитета ещё два дня перекашивало на экранах, — по голосу чувствуется, что доволен. Наташа дёргает уголком губ, поправляя под мышкой лёгкую и одновременно чертовски тяжёлую папку: — Господам иногда не повредит правда в профилактических дозах.       Ник согласно хмыкает и долго смотрит на серое надгробие: — Мои каналы передают, что, похоже, не одно осиное гнездо мы разворошили. Я вылетаю в Европу, твоя помощь бы не помешала.       — Я пас, — удивительно легко эти слова вырываются наружу, — Извините.       Директор долго, задумчиво сопит, не выказывая ни удивления, ни недовольства: — Что ж, агент Романофф, — здоровая рука вскидывается ей навстречу, — Вам и здесь найдётся чем себя занять, это верно.       Сильное пожатие оставляет в ладони небольшой неприметный чехол.       Пока истекают десять минут, разделяющие одно свидание от другого, Наташа, прислонившись к дереву, успевает заглянуть внутрь — там сквозь прозрачную плёнку серебрится тонкая ткань биопротеза, прикрывающего пухлые паспорта. С фотографии глядит немолодая респектабельная дама.       Одной головной болью меньше, благодарно думает она. Осталось совсем немного.       Папку немилосердно хочется выкинуть с моста.       Вместо этого она вручает её Роджерсу из рук в руки, мимоходом отметив, что он успел совершенно поправиться. Для того, чтоб вновь броситься очертя голову эту самую голову подставлять под пули.       Внутри что-то тоскливо ноет, словно больной зуб, только — смешно — за грудиной.       И Наташа не лжёт, когда называет Шэрон хорошей — хорошая, намного ближе, с фамилией сакральной важности, да и Стив улыбается светло и чуть ли не мечтательно при её упоминании. Может, у него с медсестрой всё утрясётся, думает она.       Теперь не приходится рывком тянуть его на себя. Быстрое касание тёплой щеки — это то, что понятно, доступно, допустимо. Он даже благодарно склоняет голову в коротком кивке.       Наташа разворачивается и не оглядывается назад.       «Нужны гарантии, что в следующий раз громилу не придётся вырубать, разнеся авианосец, агент».       Роджерсу на дне делать нечего. Не того полёта птица.       ***       И она действительно ныряет в глубину, теряется в паутине фальшивых симок и подставных адресов, как иголка, звякнувшая о дно колодца. Только проблема в том, что Стивен Роджерс — чёртов неодимовый магнит противоестественной силы, и, если закрыть глаза, можно услышать, представить, как эта несчастная игла, разрезая толщу воды, неумолимо мчится ввысь.       Именно он выходит на неё, когда Старк собирается освежить инициативу Мстителей и отсечь «Гидре» последнюю голову. Не Брюс, с которым у них, какая ирония, чуть ли не конфетно-букетный период, выстроенный, выстраданный с таким трудом, нет — Роджерс, стоит, улыбается одними глазами, знакомо до колотья за рёбрами.       Вот роль сопереживающего друга он воспринимает на «ура», раздаёт советы, ободряюще смотрит, наставляет на путь истинный. У Наташи от вида мило воркующего с Брюсом Роджерса улыбка приклеивается к сведённым в соблазнительной судороге губам, и в свой коктейль она щедро плещет алкоголь. В один — точно можно. От искреннего взгляда в духе «я так рад, что у вас всё сложилось» Кэпа хочется приложить об стол.       Гарантии, агент, гарантии — это слово, бегущую строку в голове, она не менее соблазнительно заливает лютым, крепким градусом, пока в горле не станет горчить так же, как в глубине души.       ***       С этим можно жить, как оказалось. Посадить на короткий поводок. Стиснуть, зажать в кулак, не давать продохнуть, обуздывать. Играть тоскующую разбитую даму печального образа даже наполовину не надо. Чувство вины перед Брюсом никуда не деть — и самого искусного актёра где-то может подвести фальшивая нота. Она слабины не давала, но Бэннер пропал, почуяв ложь или попросту разрулив ситуацию по-своему, радикально, надо сказать.       Теперь его незримая тень — как кандалы на руках. Сочувствие в глазах и голосе Роджерса — туда же. Наташа ненавидит, когда её жалеют. Поэтому, наверно, Кэп благоразумно молчит.       Ей словно душно с ним в одном помещении, чёрт, на одной Земле. Невысказанное внутри бродит, клубится, травит исподтишка.       Вместе с кашей в голове, недавно взбаламученной Вандой, это выливается в то, что снова начинают сниться кошмары.       У Наташи холодеет кровь в жилах, когда она видит свои руки, затянутые в давно забытый белый саван казённой формы. Видит — и не может ими пошевелить, крутя стянутыми ремнями запястьями, резкими рывками пытаясь приподняться. Поддаётся только голова. Она узнаёт этот кафель, этот потолок с щербиной в дальнем углу, и чувствует, как в приступе неконтролируемой паники начинают стучать зубы.       «Нет, Господи, нет», — это не её челюсти, это каблуки. Только один человек носил каблуки на этих скользких от крови полах.       Наташа всей душой надеялась, что этого человека давно сожрали могильные черви.       В полумраке всполохом мелькает алая помада, потом затянутые в высокую причёску волосы, неизменная нитка жемчуга на тёмном костюме. Практичном, чтоб не оставались следы. Директриса плавно опускается рядом, смотрит Наташе в глаза внимательно и ровно.       — Ты снова здесь, Романова, — сколько лет этот мягкий, лживый голос будил её по ночам, не давал покоя, заваливал мусорки снотворным, — Я вижу, того, что дала тебе твоя страна, оказалось недостаточно.       — Нет, — шепчет Наташа в полуобмороке, даже не шепчет, пытается — губы ссохлись.       Мадам медленно проводит холеной ладонью, алым ногтем по кожаному браслету, и Наташа вздрагивает — первый перелом, стрессовый, левая рука, угроза списания. Всё намертво сидит в памяти, вколото, вытатуировано на стенках черепа непрекращающимся кошмаром. Она зажмуривается, впивается зубами во внутреннюю сторону щеки — прогнать, проснуться — но тихое дыхание и омерзительный аромат вечных духов директрисы этим не спугнуть.       — И всё же ты вернулась сюда, — та привстаёт, проверяет ремни на крепость, лягнуть бы — но не пошевелиться, смотрит на Наташу с какой-то непонятной гордостью и едва ли не лаской, однозначно же было ясно, что сумасшедшая, — Похвальная преданность. Думаю, нам будет чем заняться после стольких лет, Наташа.       Собственное имя звенит в ушах пощёчиной.       «Наташа».       Глаза стекленеют, страх пригвождает к месту, слёзы собираются на кромке век, колотит всем телом.       «Наташа!»       Имя превращается в ненавистное слово, в резкий окрик, удар бичом — «Ещё раз!», «В спарринг!», «Неудовлетворительно!»…       «Наташа!»       Но ведь этот голос — чужой?..       — Наташа!       Она открывает глаза, тяжело сопя, и чувствует, что щёки мокрые, колотит абсолютно реально, бьёт ознобом — но бесполезно, потому что вокруг — тепло. Тепло дышит ей в макушку, окружает со всех сторон, знакомо пахнет и размеренно повторяет: — Всё хорошо, Наташа. Всё хорошо. Я рядом. Я здесь.       Она утыкается ему в грудь и молчит — отвечать что-либо на это выше её сил. Разве что вернуть свои же собственные слова про ложь: Роджерс — прекрасный лгун, когда он с таким убеждением говорит, во что угодно поверить можно и подохнуть счастливой.       Свои потерянные позиции приходится отвоёвывать потом, сидя в пледе и с кофе, притащенным Роджерсом снизу. Её всё ещё потряхивает, а заботливый Капитан не собирается отходить, сидит напротив, старательно смотрит в экран телевизора и якобы абсолютно незаметно косится на неё. Кофе горячий, руки холодные, непрошено-озабоченный взгляд раздражает до глубины души.       — Принести ещё? — он почти привстаёт, когда стакан пустеет. Перестал бы уже эту заинтересованность изображать, думает зло Наташа и мило отвечает: — Нет, спасибо. Это всё-таки не лучший способ согреться, Стив.       — Прости? — он недоуменно дёргает бровями. О, разжёвывать — пожалуйста, про себя повторяет Наташа с мрачным удовлетворением. — Ну, я могу предложить один, только, думаю, ты чересчур для него одет, — почти мурлыкает она, вложив в голос по максимуму флирта и кстати прорезавшейся хрипотцы.       Его брови синхронно сводятся над переносицей, и Кэп включает знаменитый осуждающий взгляд «знаю-я-твои-штучки». Сильный ход. На фото с таким взглядом можно присягать в суде вместо Библии — кто солжет под кристально чистым взором чести нации?       Честь нации устало выдыхает сквозь зубы, убирает стакан на окно и вытягивается на коротком диване, так, что торчит добрых полметра ног.       Где-то внутри самую малость теплеет.       Не ушёл.       ***       Мир сошёл с ума, и помешательство затянулось — вертится в голове, пока из интернета продолжает хлестать сводками, новостями, выступлениями, цифрами. Никакой пользы, никакой правды — формально «без вести пропавший» можно считать верным определением, по факту — люди просто испарились, развеялись, унеслись по ветру пеплом. Как оказалось, все, любые, беспристрастно и безразлично — в Японии и Австралии, офисные клерки, большие шишки, студенты и дети — половину мира стёрло с лица Земли.       Так уходит Ванда — молча, страшно, растворяясь во взрытой сражением пыли, когда лёгким дуновением ветра стирает дорожки слёз вместе с искажённым болью лицом.       Так уходит Сэм, которого никто не может найти, которого Роудс зовёт, срывая голос, заглядывая под каждый куст.       Так уходит тот странный пришелец с глазами-бусинками, осев среди собственных корней, и Т’Чалла, потому что его генерал шарит вокруг себя, словно ослепнув, и смотрит вокруг с таким ужасом, которого не смогла вызвать даже недавняя бойня.       Это похоже на замах косы смерти в замедленной съёмке, и она бежит, задыхаясь, закусив боль — плевать, значит, жива — опережая страх, пока из-за зелени не покажется светлая макушка, и не свалится, распластывая, приминая к земле, огромное и такое малодушное по сути своей облегчение, услышанный вопль сквозь зубы в пустоту — кто угодно, только не он.       Стив держит в руках оружие Барнса, и его пальцы мелко дрожат.       Наташа бегло оглядывает остальных, пытаясь восстановить дыхание, и холодеет, будто то самое лезвие проносится перед её лицом. Неизвестно, что произошло, неизвестно, произойдёт ли снова.       Но если что-то случится, вслушивается она в тишину, одна надежда — успеть заслонить.       Чтоб коса нашла на камень.