Fortress

And all the things I thought I could rise above — I could not, And all the things I thought I was better than — I am not…

      Правда в том, что сначала он даже не запоминает её имени, разве что ухо режет непривычным, чужим концом. Его без конца представляют кому-то, с кем-то знакомят, одна ладонь сменяет другую в бесконечной череде рукопожатий — Стив исправно жмёт, но улыбаться, даже из вежливости, в ответ на восторженные взгляды выходит далеко не всегда.       Мир вокруг слепит, бьёт по глазам кричащей яркостью, как неон, горящий ночами за окном — он бы не давал спать, если б спать получалось. И люди вокруг — слишком яркие пятна, будто сам он выцвел, оставшись на дружеской посиделке, когда друзья один за другим встречали его серыми пятнами скромных надгробий.       Мир вокруг, которому надо служить — далеко не тот, что они пытались спасти ценой бессчётных смертей, включая одну несостоявшуюся. Дикий, яркий, как тропический лес, полный таких вещей и новинок, которые просто не укладываются в голове — по правде говоря, там вообще пока мало что уложилось.       Он слабо верит, что способен принести пользу, когда люди спустя семьдесят с лишним лет наизобретали такого оружия, которое стирает в прах города одним ударом, но так утверждает командир Щ.И.Т.а — говорят, его создали Старк и Пегги, и уже только поэтому Стив готов помочь их детищу. Только его Ревущая команда давно мирно спит под зелёным дёрном.       Их, другая, насилу собранная, вынужденная команда — странная, разношерстная, как и всё в этом суматошном веке…       Стив моргает, отворачивается от хамоватого модника в дорогом костюме, потому что не может привыкнуть, что знакомые тёмные глаза глядят с небритого чужого лица. И взгляд к взгляду натыкается на другие — пытливые, серые, внимательные. «Наташа» — так ведь её зовут? Рыжие волосы, бледная кожа — и молния кожаного костюма замерла настолько близко с гранью приличий, что он поспешно отводит взгляд.       Нет, манера современных женщин одеваться ему решительно не понятна.       ***       Он много чего не может в них понять. Когда на салфетке в кафе появляется номер с припиской «жду звонка, красавчик» или когда пара подружек за соседним столиком — Боже, да есть ли им восемнадцать? — не зная про сыворотку и улучшенные, к несчастью, чувства, вполголоса обсуждают его…вид сзади в таких выражениях, что пропадает дар речи. Стив торопливо расплачивается и уходит, по ощущениям кажется, что уши горят ярче, чем огни светофоров. Они другие — слишком, совершенно, непростительно другие, убежавшие на несколько десятилетий вперёд, и Стив пока ещё не готов (и вряд ли будет) их воспринимать…как женщин. Они излишне, шокирующе открыты — и когда дело касается колен, и когда дело касается эмоций, чувств, тоже.       «Ты все ещё мыслишь двоичным кодом, кэп» — так она вроде бы ему заявила, мисс Романофф, с первой миссии отсёкшая «мисс, мэм и прочие прелестные прозвища девятнадцатого века», волей Фьюри ставшая одним из его напарников. «Вы толково дополняете друг друга» — так это теперь называется. Стив не привык обсуждать приказы начальства, а Наташу, кажется, всё это просто забавляет, иначе как объяснить фонтан её бесконечных подколов и шпилек? Её кружит вихрем проверок его глухой обороны, сарказма и бесконечно сорванных чужих свиданий, и Стив снова устало думает про чудачества современных женщин. Странно, что только её активность вытаскивает подобные мысли из долгого, отдающего глухой болью ящика.       Романофф никуда не вписывается — ни в старый его шаблон, ни в новый, прячется, вечно скрывается за веером тонких улыбок, хлёстких взглядов и непроницаемой лжи. Стив не верит ей в своём «двоичном коде», потому что за всем этим арсеналом агента не видит человека, а доверять привык как-то по-старому — людям.       До тех пор, пока Фьюри не пристрелят на его глазах, пока Рамлоу, толковый, умный, который ему даже нравится, не попытается задержать капитана, применив силу, пока Щ.И.Т. не оставит ему иного выбора, кроме как одинокой войны. Наташа оказывается поблизости, как всегда, не вписавшись, не спрашивая, но смотрит серьёзно и без привычного вызова, даже припёртая к стенке. Вот тогда Стив пойдёт против кода, потому что поверит ей в ситуации, когда верить больше оказывается некому и не в кого.       Может быть, у него и был иной выбор — сделав его однажды, Стив предпочитает не оглядываться назад.       ***       Вера в их случае не равна доверию, Стиву каждое её слово приходится анализировать дважды, пропускать через фильтр, пусть эти паузы и вызывают у Романофф усмешку, грея, подсвечивая изнутри серые глаза. Он не может понять, что у неё на уме, открытые провокации мешаются с таранной прямотой, искренностью, которая от неё чуется странно, опасно, убийственно убедительной. «Кем мне быть для тебя?» — и салон просторного, в общем-то, автомобиля схлопывается до какого-то неприлично крохотного расстояния, потому что серый невинный взгляд Наташи устремлён прямо на него, как лазерный целеуказатель. Стив неотрывно смотрит в ответ, чувствуя внутри глухое раздражение и непонятный дискомфорт, будто что-то грузно, тяжело ворочается в груди. Опять взялась за свои штучки…       «Будь мне другом», — отвечает он, напирая на последнее слово, старательно пытаясь скрыть усталость от бесконечных поисков двойного дна. В Щ.И.Т.е у каждого, видимо, в шкафу по целому кладбищу, пора бы перестать поражаться.       Наташа ещё мгновение смотрит на него, а потом усмехается и отводит глаза.       К другой стороне этого самого дна он, оказывается, не совсем и готов. К другой Наташе, притихшей, нахохлившейся, механически проводящей рукой по влажным волосам, к её застывшему взгляду — Зола, похоже, целил в него, только вот прицел оказался сбит. И в первый раз сам Стив выводит её на разговор, не надеясь даже на успех, просто видя, насколько это всё неправильно и…болезненно, чуждо той Романофф, к которой он привык. Успех не приносит удовлетворения, это что-то другое, чему не подобрать названия — может, быть, он наконец нашёл нужную, совпавшую с ней волну.       Поэтому на вопрос про жизнь, заданный хриплым, срывающимся, искренним наконец голосом, Стив отвечает не медля. Не только потому что не привык лгать, но и потому, что чувствует: ей — вынужденной напарнице, единственной союзнице, Наташе — это действительно важно. Важно, ведь после его слов с её напряжённого лба стирается чуждая печальная морщинка, из взгляда уходит опасливое неверие, он проясняется, успокаивается, как море после непогоды.       Очередной выбор сделан, и, глядя чуть позже на приободрившуюся, вновь обретшую ленивую грацию Наташу и улыбающегося Сэма, Стив успокаивается сам — тут об иных вариантах он точно думать не станет.       ***       Потом события несутся вскачь в какой-то дикой, безумной круговерти: Баки, воскресший Фьюри, план по захвату Трискелиона… Им приходится разрушить всё, что долгие годы строили по заветам Говарда и Пегги, прекрасную мечту, выеденную изнутри паразитом до пустой оболочки. Мечту, которая планомерно, хладнокровно, точечно убивала неугодных, спокойно плела паутину мирового господства, больше пяти десятилетий таскала на поводке одного из самых дорогих ему людей, которого он мнил павшим с честью. Честь, чтоб её… Вместо этого они выкрали его, выполоскали ему мозги и спускали с цепи, когда вздумается, когда иного пути для устранения преград не находилось…       Наташа, отдавая ему папку, смотрит серьёзно и чуть печально, словно предупреждая, какое нагромождение мерзости скрывается за потрёпанным титульным листом. Стив понимает, чего ей это стоило, и надеется, что ответный взгляд хотя бы отчасти выражает его благодарность, потому что все слова, которые просятся на язык, благополучно слиплись, запутались и торчат в горле бесполезным комом. За такое — не отплатить, хотя она озвучивает свою странную просьбу перед тем, как потянуться к нему и мазнуть по щеке коротким, ласковым поцелуем.       Дружеским, но всё равно к коже будто клеймо приложили.       Он положительно не может привыкнуть к тому, как непринуждённо Наташа это делает — что сейчас, что тогда на эскалаторе, пусть это и был «выход из форс-мажорной ситуации». И очень хочет верить, что не заливается сейчас румянцем, как нецелованная девица. В конце концов, такая у неё манера общения, что поделать. Хотя на обрывок мига ему успевает показаться, что Романофф собирается повторить свой эффектный трюк — чего только в голову не взбредёт…       Наташа уходит, веером взметнув рыжие локоны в резком развороте, и пропадает, как оказалось, на долгий год.       ***       Новость о том, что Наташа теперь с Брюсом, Стива поначалу огорошивает. Особенно если учесть, что Бэннер упорно делает вид, что ничего не происходит: его, в общем-то, можно понять, но именно поэтому Стив, ведомый искренней симпатией и, наверное, солидарностью, пытается с ним заговорить, как-то приободрить, сунувшись, в общем-то, не в своё дело. Именно потому что сам — эксперт в долгом ожидании и давно упустил свой шанс.       Он понимает это, когда медсестра, жалостливо, но твёрдо глядя на него, сообщает, что пациентке вчера стало хуже. Прямого текста нет, всё предельно тактично, только Стив всё понимает правильно — Пегги трудно выносить его присутствие, его посещения без вреда для себя, без волнений, которые слишком многим ей грозят. «Возраст, сама понимаешь» — он бы дорого дал, чтобы слух не работал так обострённо, усиленный сывороткой, которую вместо благодарности за жизнь порой тянет проклясть. Но он слышит, не может не слышать шепотки персонала, сочувственные, ясные, как приговор. И с тех пор пересиливает себя, заставляет изо дня в день не ходить, не видеть, не беспокоить. Цветы — и то редко, без повода не посылать, он и так надорвал ей сердце семьдесят лет назад, любой нынешней ошибки себе не простит.       Ещё тогда, в том времени, он о будущем думал лишь изредка, и оно отдавалось тянущим испугом и предвкушением — хрустящий, новый, пусть даже неудобный костюм, довольно ухмыляющийся Бак за плечом, Пегги — светлая, лёгкая, невесомая, ослепительно прекрасная… Он порой воображал огоньки тихой радости в её глазах, сильные пальцы, стиснувшие его локоть… место, которое мог бы назвать домом, полное отбитого у войны уюта и счастья.       Навоображал. Будущее наступило в прямом смысле слова, вытащило, распластало, высмеяло все его планы хуже Локи. Костюм сменился на полный примочек Тони триумф новых технологий, друг не желает быть найденным, пряча — и прячась — от тёмного прошлого, а Пегги, прожившая жизнь с другим, неумолимо угасает в госпитале. Может, именно это толкает Стива к Брюсу, провоцирует на несвойственный откровенный разговор — попытку показать другому, что со счастьем тянуть нельзя, нельзя им разбрасываться, надо схватить и жить, потому что именно этого они оба заслуживают…       Наташа тоже становится другой, это даже ему заметно — чуть более замкнутой, чуть более угловатой, чуть более молчаливой, полной сплошных «чуть». Другой, однозначно другой, и не потому, что сменила причёску — серьёзнее, дальше, глубже. Неужели это всё та, ядовитая, щеголяющая вырезом в коже костюма и яркой помадой Романофф времени их первой встречи, почему-то думает Стив, вспоминая миг, когда в очередной раз собрался умереть: несущийся ввысь город, разреженный воздух, крики перепуганных людей и собственную отвратительную беспомощность, яростно дерущую грудь, потому что он ничего, ничего не мог для них сделать… Она была рядом, спокойно и устало глядела на обрывки облаков, будто со всем прощалась. Это укололо куда-то вглубь, в средоточие путаных ощущений и загнанной боли: не время, не здесь, не так…       Он не злится на Брюса, который просто пропадает, но понять его не может.       Наташа быстро приходит в себя, стряхивает хандру играючи, будто змейка — старую кожу, но всё равно видно, заметно, как она уязвлена. Стив, честно признаться, рад, что она осталась в новой команде — работа всегда была и остаётся лучшим лекарством.       Ей должно помочь.       ***       Он тогда сразу понял, к чему клонят, слушая осторожные, тщательно подобранные слова, по одному нанизанные, как бусинки, в предложение обдумать, взвесить, подписать в конечном итоге — чего темнить. Знал бы, чем это в итоге кончится, конечно, повёл бы себя иначе, но что об этом думать теперь, в другой стране, вне закона, с кровью друга на руках?       Кровь чудится ему на ладонях, как в дешёвом детективном романе, не даёт покоя — Стив не спит вторую ночь. Всё чудовищным образом вывернулось, извратилось, лавиной вывалилось на совершенно не готового к правде Тони, хотя что толку лгать самому себе — к такому бесполезно готовить, он поэтому и молчал. Хотел выиграть время, найти Баки, попытаться хотя бы что-то исправить — у времени выигрывать бесполезно, пора бы понять. От кругов по просторной комнате нет никакого толка, даже ноги не устанут, беснующуюся вину не унять — перед Клинтом, Сэмом, Вандой, Шэрон… Наташей. Что теперь метаться, если сознательно подвёл их всех? Грудь сдавливает тисками, но не от треснутых ребёр: даже если бы бросился вплавь, ничего бы сделать не смог.       Ничего.       Вина и беспомощность выжигают изнутри, как пламя — скомканную бумагу. Но когда Т’Чалла даёт ему такой же скомканный лист, мурашки волной горячей тревоги вскипают от самых пят.       Он не верит королю и своей удаче, даже когда в ответ зазвонит крохотная трофейная раскладушка. Не верит, но знакомый встревоженный голос заставляет сердце пропустить удар.       — Здравствуй, Нат, — только вот собственный решил его подвести.       Через неделю она легко спрыгивает на выстеленную модифицированным Шури вибраниумом площадку из неприметного серого квинджета, сверкая короткими светлыми прядями. Стив щурится, хоть солнце по глазам и не бьёт. Ему почему-то становится сложно говорить, будто ком в горле обзавёлся ещё и шипами. Совершенно другая, снова. Два изгнанника. Это из-за него за ней охотится правительство, Интерпол, Тони…нет, вот тут внутренний голос властно вступается, какое-то звериное чутьё давно твердит ему, что Старк всё знает, но ничего не делает. Что это — холодная месть или великодушие — спокойно думать не получается, всё существо кричит о втором, и от этого только хуже.       Стив сглатывает колючую боль, когда Наташа оказывается напротив, слабо, но светло улыбаясь. Боль дрожит внутри, уползает вглубь от тепла её объятия.       И с ним, когда вокруг в тропиках Ваканды опять сгущается холод собственных дум, позорно не хочется расставаться.       ***       Это становится началом конца — без Т’Чаллы и Шури, конечно, ничего бы не вышло, однако больше подвергать риску международной обструкции владыку и народ Ваканды Стив не имеет права. Конечно, ему предлагают остаться, конечно, у него на руках контакты и местонахождение всех отбитых друзей, часть которых усилиями Тони, Боже, даже остаётся на родине, только сам он понимает, что так дальше продолжаться не может. Нужно залечь на дно, достаточно они все из-за него рисковали и рискуют. Т’Чалла не одобряет, но всё же жмёт руку на прощание и, как потом выяснится, не спрашивая разрешения, одаривает один счёт нескромной суммой через девять подставных лиц.       Когда Стив собирает вещи, проведав напоследок Баки — уж кому-кому, а Шури он полностью доверяет — дверь тихо открывается и заходит Наташа, по-хозяйски подперев её вместительным рюкзаком. Он не успевает ни удивиться, ни возмутиться, откуда она узнала — работа у неё такая, знать то, что не положено. На попытки вразумить, призвать к порядку Романофф реагирует примерно так же, как в старые добрые времена: дерзко смотрит, хлёстко улыбается и чуть ли не помогает ему укладываться, ну не выносить же её из комнаты силой?       Стив сдаётся, конечно, она знает, что так и будет, и даже в самой глубине души рад — в конце концов, именно с ней он уходил на дно, когда против них точно так же ополчилась своя страна, в старые недобрые времена. Когда верить больше оказывается некому и не в кого.       Он об этом вскоре пожалеет, но будет поздно.       Потому что залегать на дно вместе с ней — это придумывать легенды, снимать крохотные комнаты в дешёвых отелях, где порой одна кровать на двоих, ведь чего можно ожидать в семейном номере? Стив безропотно спит на диванах, полу, шезлонгах, но когда их заносит в несуразицу на окраине Касабланки, где клопам большее раздолье, чем людям, Наташа устало выдыхает: «Не дури, Роджерс» в ответ на его попытки лечь на продавленную короткую софу. Она падает на узкую кровать и почти сразу проваливается в сон, а Стив скрепя сердце пристраивается рядом, балансируя где-то на грани падения.       Как тут спать, если между личным пространством и полом сантиметров двадцать? Он уже искренне подумывает составить компанию клопам, когда Романофф поворачивается на бок, высвобождая немного свободного места. Теперь можно лечь нормально, но только вплотную к ней — очередная ошибка, которую он совершает, потому что рядом с тёплой, размеренно дышащей Наташей, которой он глядит прямо в затылок, в разметавшиеся светлые волосы, тело спать отказывается напрочь. Оно реагирует на её близость другим, совершенно однозначным и неуместным образом. Так, как будто Шэрон в его жизни нет и не было.       Стив чувствует, что вспотел, перебирает все известные слова, которые предпочитает не произносить, и уже было собирается встать и сходить на балкон, как Наташа вздрагивает всем телом и что-то невнятно мычит.       Он замирает, приподнявшись на одном локте, проверяя, не показалось ли, но Романофф продолжает что-то полушёпотом наговаривать на русском голосом, полным какого-то животного страха. Стив вскакивает, пытаясь её развернуть, видит мокрое от слёз бледное лицо и уже не на шутку встревоживается, начиная тормошить Наташу, звать её по имени — что она проснулась, становится понятно, только когда она расслабляется в его руках, задушенно всхлипнув в последний раз.       Не отстранившись.       Все моральные терзания внутри взрываются радостными воплями на разные лады, заново пинают изрешеченную уколами совесть, разум запоздало предупреждает, что не стоит всё ещё больше усложнять, достаточно дел наворочено, тело каменеет — только знакомое уже тепло вдруг пропадает, Наташа мягко выворачивается из кольца бесполезного теперь объятия и молча идёт в ванную.       Стив, стиснув зубы, слушает ликующе гремящий внутренний концерт.       Наверное, именно это и её постельные подколы — конечно, Романофф не любит свидетелей своей слабости, с ходу выпускает колючки, отыгрывая утраченные позиции — в итоге отправляют его на диван. Незачем испытывать свои и чужие нервы. Вон, Наташа, судя по неслышному дыханию, тоже не может заснуть, в кошмарах всё-таки приятного мало.       Ему точно надо остыть и крепко подумать.       ***       Он искренне благодарен Романофф за то, что она помогает ему поддерживать неуклюжий нейтралитет — всё, на что его на данный момент хватает. Ну как помогает — не расшатывает, если можно так это назвать. Стив всё сильнее привыкает к её молчаливому присутствию, лёгким подколам, светлым волосам, иногда встречающимся на одежде — бесполезно, его одиночество тоже, кажется, уяснило, что Наташа намертво вплавилась в их до этого неразрывный тандем. Она пьёт кофе без сахара, любит кислые яблоки и иногда напевает себе под нос, когда расчёсывается — все эти мелочи, которые он зачем-то помнит, камень внутри, неуклонно растущий, любовно магнитит к себе.       Стив не терпит лжи и себе самому лгать не может уже давно. С Бэннером ничего не решено. С Шэрон — тем более, к тому же он ей многим обязан. От Т’Чаллы он узнавал, что из той ситуации она вышла с минимальными потерями, даже сохранила работу, и в том числе поэтому не ищет с ней связи, не компрометирует Картер, пусть это со стороны и выглядит, как побег. Он найдет её, поговорит с ней, отсечёт хотя бы одну неопределённость — только на благодарности, к сожалению, долго не продержаться.       И всё, что Шэрон ему выскажет, он заранее заслужил. Не из-за Наташи, нет, не только и не столько из-за неё — просто Пегги заменить не получится ни одной женщиной, даже с той же фамилией, с той же кровью. Подло и пошло, что он это понял лишь в тот момент, когда Шэрон прикоснулась к его губам своими. Неважно, что благодаря находчивости (или беспардонности) Романофф оказалось с чем сравнить.       То, что происходит через пару дней после их высадки в Рио, лишний раз доказывает, что иногда планировать — бесполезно, потому что Танос грядёт. Об этом говорит объявившийся внезапно Бэннер, захлёбывающийся словами, в дрожащем голосе которого слышно плохо скрытая паника. Наташа здоровается с ним смущённо и скомканно, от чего камень внутри не становится легче. Не время.       — …помните, что Локи сделал с Нью-Йорком, имея один только тессеракт? Танос ищет Вижена, ищет все шесть Камней, и, если он их найдет, то сможет повелевать немыслимой мощью, стереть в пыль половину Вселенной. Боюсь, в его случае это вовсе не фигура речи, — сбивчиво договаривает Брюс, нервно сняв сползшие очки. Стив хмурится при мысли об асгардце, когда Роудс, опережая его, едко спрашивает: — А где сам Локи? Уже на подлёте к Земле в погоне за новой цацкой для хозяина?       Бэннер методично протирает очки, так и не надевая их, и медленно отвечает: — Он погиб. Танос его и убил.       Стив слышит, как Наташа с шумом втягивает воздух, сам с трудом переваривает слова Брюса — пронырливый братец Тора, как ему казалось, создан был жить вечно и вечно пакостить…       С таким врагом времени, похоже, у них нет вообще ни на что.       Его будет сколько угодно, когда они проиграют. Стив давно привык, что оно глумится над людьми как хочет, несётся, обгоняя мысли, его обогнало на семьдесят с лишним лет — но теперь совершенно не знает, что с ним делать, время встало, завязло, похоронило оставшихся после щелчка, как мух в янтаре.       Окойе, враз постаревшая на десяток лет, отказавшаяся называть себя королевой, ушла вместе с Тором и Бэннером, блестя сухими, воспалёнными от недостатка сна глазами. Никто не спит в эту ночь, это бесполезно: каждый ждёт, непонятно, чего, но ждёт, чуда, вмешательства бога, богов, кого угодно… Чуда не происходит, телевизор приходится отключить — Стив понимает, что больше не вынесет лавины чужой боли, и садится на кровать, вцепившись пальцами в волосы. Мысли не отключишь, они зудят в голове, как стая комаров — ведь им удавалось его сдержать, ведь Тор его ранил, на земле была кровь, что там случилось, что пошло не так?       Дверь бесшумно отъезжает в сторону, но слух ловит тихий чужой шаг, узнаёт его, и тяжёлую голову Стив поднимает скорее убедиться — Наташа, конечно. Бледная, молчаливая, ощупывает его цепким взглядом, прежде чем войти. Он и сам представляет, как выглядит: не таким в музее рисуют Капитана Америка, не таким бесполезным точно. Окойе сказала ждать, и Ваканда ждёт с замиранием сердца, огородив куполом поле битвы, потому что прах друзей, сыновей, короля не отличить от земли — раз за разом идет сканирование за сканированием, где одно название умнее другого, но пока никакого толку, люди просто истаяли, рассыпались, как домики из песка…       Баки разлетается по ветру серой пылью всякий раз, когда он закрывает глаза.       Наташа села рядом — её тёплое плечо касается его. Живое тепло словно жжёт, внезапная мысль прошивает мутную голову, но Стив усилием воли загоняет её обратно куда подальше — он не хочет, не может представлять её смерть. Как Баки, как Сэма, которого так и не нашли, как Т’Чаллы и Ванды. Наташа осторожно кладёт ладонь ему на плечо, отвлекая и сопереживая одновременно лёгким пожатием пальцев. Стиву внезапно кажется, глупо, непонятно, почему, что она скажет сейчас о возвращении Тони, что всё ещё можно исправить — и на Земле, и между ними, он ведь так и не извинился…       Вместо этого она просто молча притягивает его к себе, кладёт на виски прохладные узкие ладони, устраивает голову Стива на своём плече. Даже хвалёные рефлексы суперсолдата реагируют на это заторможенно, не опережая, тупо докладывая носителю постфактум о том, что Романофф его обнимает, решительно, крепко, так, что её сердце колотится совсем рядом быстро и суматошно.       Кажется, именно этот звук, дробный, торопливый, живой, и хоронит его нейтралитет. Стив высвобождается из-под её руки и сгребает Наташу в охапку, вырвав поражённый вздох, стискивает всем телом, только так позволяя себе осознать, каждым сантиметром кожи уверяясь, что её Танос у него не забрал в своей первобытной жадности, она здесь, здесь… Этот порыв уже никак дружеским не назвать, сам нарушил давно очерченные самим же собой границы, сам отдал всё на её суд — и ко всему готов, хватит, лучше так, сразу, себя изнутри уже давно изъел. Есть ещё секунда на её осознание — он ждёт со спокойствием приговорённого, не открывая глаз, вдыхая терпкий запах её шампуня.       Наташа издаёт странный придушенный звук — то ли всхлип, то ли нервное хихиканье, всем телом подаётся вперед и целует его в третий раз. Не смазанно, не вскользь, заставляя кровь покалывать от желания кожу, посылая мурашки до самых кончиков пальцев. Это не ликование от ответа на своё нелепое признание, не триумф, не покой даже — завершённость, словно сосущую дыру в груди наконец заполнило, затянуло теплом. Когда Стив отрывается от неё, это совсем не значит, что он её выпустит — в голове шумит, в ушах тараном долбит пульс, доламывая остатки нейтралитета. Глаза Наташи блестят, как у хищницы, и она явно рассчитывает закрепить результат…       — Кэп! Романофф! — динамик взволнованным голосом Роуди вырывает их из общества друг друга, — Срочный сбор через десять минут на вертолетной площадке А-9, это определённо стоит увидеть. Конец связи.       Стив, дослушав, с сожалением размыкает руки, туда, в конце концов, ещё добраться надо. Наташа, изящно встряхнувшись, с деловым и заговорщическим видом поправляет волосы, и внутри впервые за эти два сумасшедших дня оживает вера, что не всё непоправимо. Впервые за эти два дня он слабо, но искренне улыбается, глядя на неё — А-9 так А-9, надо с чего-то начать.       Если не будет чудес, может, получится их обеспечить самим.