Новые жизни

"Имена позабыв, как и сущность свою Мы живем, чтобы просто стоять на краю." - Меня не ранит текущее положение. Я всё понимаю. Но, запомните, я никогда не буду любить вас так, как это должно быть. Да вы и сами всё прекрасно знаете. Бадоу смотрел на эту девчонку второй раз в своей жизни. Тощая, длинноногая, на голове копна рыжих волос, огромные глаза смотрят жестко, если не сказать жестоко. Тонкие губы по взрослому вежливо улыбаются, а в глазах лед, искрится и переливается изумрудными осколками в чистейшей голубой воде. "Дети так не смотрят. Это никакой не ребенок" - думал он ошеломленно. И пока ловил себя на мысли о том, что девочка напоминает его в её возрасте, она покинула комнату. Рона вышла тихо, совершенно спокойно, аккуратно притворив за собой дверь. - Ты видишь? - разорвал тишину высокий голос Мими. - Девчонка, соплячка еще, а каков нрав! Ничего святого, что ни слово - то завуалированное оскорбление, будто я и не мать ей, а так, погулять вышла. Мерзавка. А как ругается! Лицо её пошло розоватыми пятнами, губы дрожали, словно она собиралась заплакать, но Бадоу знал эту гримасу - она просто была в бешенстве. Бывший информатор ума не мог приложить, как ему удалось исправить свою самую большую в жизни ошибку, уйти от Мими, не обратив внимания на ребенка. Думать об этом было горько и противно. Но все же, как она его выпустила? Наверное, он просто тоже был не сахар. И сейчас-то так, но тогда он пил еще сильнее, чем сейчас, да еще и держал страшную обиду на себя, всех вокруг и на провидение в целом. - Тебе, конечно, не до того. - тем временем продолжала Мими, - Жизнь знаменитого художника, алкоголь, шлюхи и горы бабла. Я тебе не мешала, ты жил, как хотел. Вообще ее сгубило то, что она очень много говорит. Много и не по делу. Хотя раньше это казалось милым и очаровательным, да и она была ничего. Она и сейчас ничего, если вдруг беззаботно потянется или улыбнется. Но только не для него, больше нет. В свою очередь ее очарование безотказно действовало на любого мужчину, но только не на Бадоу. И так было с самого начала. - Ты сам должен понимать. - говорила она, - Дело не в деньгах. Ты все тринадцать лет нам помогал, претензий на этот счет у меня нет. Ты честный. Разболтанный, взбалмошный, безответственный, но не злой. И, ты должен понять, я еще молода, мне нужно строить свою жизнь, которую ты так и не смог мне сломать, хотя очень старался. Девочку придется забрать, понял Бадоу. Мими уже, как видно, всё решила. Если оставить Рону здесь, для обеих начнется ад. "Хорошо, пусть так. Куда я её дену? Сейчас я просто честно скажу сам себе, как обстоит дело. Только честно. Как я сейчас живу? Хреново. Можно, конечно, затянуть пояс и нанять кого-нибудь для присмотра. А это значит найти постоянную квартиру. Да и не в этом же дело: девочка должна быть со мной, а не с кем-нибудь посторонним. Говорят, дети, которых воспитали отцы - самые лучшие дети. И потом она мне нравится, хоть и очень странный ребенок. И вообще я должен. Как честный человек и отец. И я виноват перед ней. Но это все лирика, а вот если все-таки честно? Если честно - боюсь. Ответственности. Если совсем честно - не хочется. Я привык один. Я люблю один. Я не хочу по-другому... Вот как это выглядит, если честно. Цинично, себялюбиво, гнусненько. Честно." - Что же ты молчишь? - раздражалась Мими. "А с ней тоже нужно честно? Вот уж с нею мне совсем не хочется честно. Она, кажется, вообразила себе, что я могу решить такой вопрос, не сходя с места, между двумя сигаретами, легко и непринужденно." - Пойми, я ведь не говорю, что ты должен взять её на себя. Я знаю, что ты не возьмешь. И слава небу, ты ведь ни на что подобное не годен, за собой-то следить не в состоянии. Но твое имя все же имеет вес, у тебя есть связи, ты должен что-то придумать. "Я снова ей что-то должен..." - Может быть можно устроить её в какой-нибудь пансион или хорошую элитную школу. - Мими наседала, а Бадоу уже был не в состоянии молчать. - Пансион? - он усмехнулся, - Проще сказать - приют, верно? Он передергивал нарочно. А она закипала и сверлила его глазами, почти как тогда, когда он признался ей во всем и заявил, что не может с ней жить. Напряженная линия плеч, горящие яростью глаза, вызывающе искривленные губы - всё было точь в точь. "Ты совсем не изменилась за эти пятнадцать лет..." - Я подумаю. - Бадоу выдохнул дым, спокойно глядя на свою бывшую не жену даже, просто бывшую женщину. Она вспыхнула пуще прежнего. Почему-то для нее эти слова стали катализатором в истерике. И снова обвинения в безответственности, нежелании решать вставшую проблему, в неуважении к ней и прочих, мелких и не очень, грехах, что уже давно были ему приписаны. - Как ты мне надоел! - буйствовала Мими, говоря с неожиданной злостью, - Знал бы ты, как ты надоел мне за эти двадцать минут! Бадоу поднялся, пора было идти. Начался священный материнский гнев покинутой и все такое прочее. Наблюдать не было смысла. Все равно ничего определенного он не ответит и не станет ничего обещать. - Ни в чем на тебя нельзя положиться. - она все продолжала, - Негодный мужчина, бездарный отец.. модный художник, видите ли! Слушать сил не оставалось, даже сигарета должным образом не могла снять нарастающее напряжение. Он просто шел к выходу, без особых мыслей заглянул в комнату дочери - она была пуста. В открытое окно задувал ветер с липкой моросью, на стене была явно многострадальная записка, гласившая "Прошу оставлять окно открытым". - Ну вот что. - Бадоу прервал женщину движением руки, - Я не собираюсь с тобой ссориться. Буду думать. А ты.. Мими скривилась, вся ее поза говорила о том, что она ждет упрека, готовая в одночасье с наслаждением продолжить свару. - А ты постарайся успокоиться... Что-нибудь придумаем. Я позвоню. - негромко обронил Нейлз и выскользнул за дверь, тихонько ее за собой прикрыв. Плащ был все еще влажный. Выйдя из подъезда, Бадоу почувствовал, как по капюшону снова застучали мелкие капли, бомбардирующие с непроницаемо черного ночного неба. Когда подполье погибло под натиском города, когда все подземные коммуникации были вычищены грандиозным количеством напалма, небо вдруг стало другим. Вместе с ним рухнула старая жизнь. Начала меняться погода, зарядил мелкий, противный дождь и лил периодически уже больше десяти лет. Всё изменилось. Бадоу сгорбился, словно под гнетом этой воды с небес, привычно сунул руки в карманы, побрел по темной улице, шагая по асфальту, разукрашенному желтыми блестящими пятнами фонарей. Спустя столько лет город для Бадоу не изменился, лишь некоторые места изменили свой лик, но не свои истории. Мысли гуськом поползли прочь от Мими и дочери, вернулись, ворвались в прошлое, цепляясь за глотку и перехватывая на мгновение дыхание. Лишь на мгновение до новой затяжки. Через улицу был расположен небольшой парк. Там, в одном из сквериков, прошло их первое серьезное столкновение. С криками, матом, шипением, разбитыми губами и сломанными ребрами. Там они впервые поцеловались, дико, бешено, как будто мстя друг другу за несовершенные еще ошибки. Там взяла старт их с андедом история, которая закончилась так же нелепо, как и началась. А вон там захолустный и всегда шумный бар, куда Бадоу раньше заглядывал едва ли не каждый день, если имел возможность. Там можно было узнать много нового и не очень, правдивого и не совсем, но что-то стоящее находилось почти всегда. А иногда Бадоу поддавался всеобщему пьяному угару и нажирался до состояния сопли, размазанной по асфальту. Тогда, помнится, его оттуда забирал альбинос. Угрюмый, безжалостный. Скотиной он тогда называл Бадоу, рычал и ругался, выдирал из вопящей песни толпы и уводил прочь из бара домой, толкал там под ледяной душ, приводя напарника в себя. Дождь продолжал надоедливо долбить по капюшону, выстукивал нелепые ритмы, погружал Бадоу дальше, глубже в мысли, заставляя с горечью поджимать губы, как каждый вечер все эти пятнадцать лет. Пятнадцать ужасно долгих, почти безрадостных и одиноких лет. "Интересно, а могло ли быть как-то иначе.."