Глупость

На долгие пять лет Дима уезжает к чёрту на куличики. Он выбирает страну, город, улицу, дом — и всё наугад. Ему просто хочется куда-нибудь переселиться на время, чтобы позволить себе отдохнуть от грязи, происходящей в родных краях. Он селится в местном семейном отеле, похожем на большой общий дом, где вместо номеров — комнаты, а кухонька расположена на улице, поэтому готовить ты себе должен сам. Каждый вечер Хинтер ходит на пляж, чтобы тонуть ногами в песке и смотреть на живое волнующееся море. Практически сразу находит художественный магазин, и пишет так много, что решается оставлять готовое прямо на улице или отдавать задаром каким-то заблудшим туристам. А потом ему становится невероятно скучно. Нет, одиночество не давит и назад совсем не влечёт, но всё же однажды он находит себя за хождением по довольно узким перилам моста. Раскидывает руки, ловит потоки прохладного ветра, дышит полной грудью и со всей чёткостью осознаёт, что это — та самая точка, после которой он или остаётся здесь навсегда или найдёт в себе смелость и вернётся к своей прошлой жизни. Через неделю билеты домой уже на руках, а у Димы с собой только небольшой рюкзак и цепкое чувство тревоги. Добирается самолётом и сразу решает, что домой ему не хочется — там пыльно, пусто и совершенно безжизненно. Даже цветы, наверное, всё же сдохли, хоть Хинтер и оставлял ключи соседям. Мужчина такси заказывает, просит довезти до знакомой кофейни в центре, и настаивает на том, чтобы везли не объездными — хочется увидеть всё, что успело измениться в самом городе. Когда-то он сбежал отсюда, потому что не смог принять увеличившееся количество налогов, ужесточившуюся цензуру и изуродованные законы, позволяющие теперь, к примеру, продавать и покупать людей так просто, как вещи. Последнее, наверное, вызвало больше всего отторжения даже не самим фактом легализации, а почти полным отсутствием ропота общественности. Дело было, возможно, в том, что всех недовольных заключили под арест, а потом выставили на продажу в первых же партиях, но Диме всё равно было до ужаса тошно видеть это баранье смирение и понимать, что сам он ничем не лучше этих молчаливо принявших новые правила игры людей. Он трусливо сбежал, спрятал голову в песок и зарылся там, пока не нашёл в себе смелость снова пройтись по родным узким улочкам серого города. Сейчас, сидя в знакомом с детства заведении, Дима смотрит на улицу через панорамное окно, пьёт отдающий сыростью кофе и видит вдруг, что на мощеной мостовой начинает собираться толпа зевак, а пара людей, одетых по форме, устанавливают переносной деревянный помост. Там же появляется большой белый уазик — невозможно не узнать. Дима расплачивается и торопливо выходит из заведения, проталкивается сквозь толпу чтобы покинуть это место, когда замечает знакомую фигуру, взбирающуюся на чёртов помост. Этот человек идёт первым, и Хинтера резко прошибает, прямо прижимает к земле. Он просто продолжает стоять на своём месте, внимательно смотрит на разворачивающиеся торги и в глубине души надеется, что никто не купит того самого человека. Дима ещё даже не уверен, что верно узнал в этом человеке своего человека из прошлого. На площади немного людей, покупателей совсем мало, одни лишь зеваки. Да и кому может быть интересно смотреть на такое? Дима вдруг понимает, что сам не отличается: стоит в толпе и глазеет. Он злится на себя и на всю ситуацию, разворачивается и совершает попытку уйти прочь, но, остановившись у ближайших домов, делает пару шагов назад, вскоре снова пытается удалиться. И так несколько раз. Не находит в себе достаточно смелости и глупости. Смотрит, как безвольных людей грубо сгоняют обратно в машину, как белый бок скрывается во дворах, и отчётливо осознаёт, что если не ошибся, то никогда может этого человека уже не увидеть. Сколько ещё таких белых рабовозок по этому городу? А по стране? И Хинтер бежит следом. Чуть ли не умирает во время бега, хватает воздух ртом и обжигает им лёгкие, но всё же догоняет. Отдаёт все наличные и переводит довольно крупную сумму с банковского счёта, а сам только в эту пугающую, спонтанную совершенно покупку вглядывается, абсолютно не слушая объясняющего какие-то правила продавца. Понимает, что не узнаёт, потому что человек перед ним стоит, опустив голову и безвольно руки свесив вдоль туловища. Весь какой-то серый и отстранённый, в такой же серой одежде. Хинтер действительно рад, что рабов не выводят на показ людям голыми или в цепях. Правительство аргументирует это тем, что в нормальном обществе такое неприемлемо. Впору рассмеяться, но Дима держит себя в руках, дышит ровно, считает мысленно до десяти. Быстро подписывает бумаги, вовсе не утруждая себя их прочтением, и, увидев, будто через грязное стекло, как толстые красные пальцы застёгивают на худой шее объёмный мерцающий ошейник, понимает, что сделка заключена. Хинтер только что купил человека, который очень похож на его бывшего друга и любовника, а теперь даже не уверен в том, что это правда он, и уж точно совсем не знает, что делать дальше. Мужчина осторожно берётся за неестественно тонкое предплечье, старается сильно пальцы не сжимать, отворачивается, игнорируя протянутую для рукопожатия руку того, у кого только что сделал сомнительную покупку. Просто тащит молчаливую собственность за собой, почти бежит, но уже прочь — дальше от этого места, от этой машины, от этого улыбчивого продавца душ, от этого заключенного им же контракта, от самого себя. Мысль о том чтобы поймать машину в голову не приходит, хотя Дима прекрасно слышит, что человек за спиной дышит сорвано и тяжело и даже не пытается что-то сказать или как-то остановить быстрый темп. Уже у своего подъезда, буквально пробежав около квартала, Хинтер выуживает из кармана ключи, старается не смотреть в лицо серому человеку, в несколько резких движений открывает дверь, заталкивает приобретение в квартиру и, заперев все замки, позволяет себе отпустить чужую руку. Вздохнув свободнее, закрывает лицо ладонями и, нервно фыркая, старается не засмеяться от абсурдности происходящего здесь и сейчас.