Глупость

В квартире темно, а Хинтеру до одури нужно сейчас же рассмотреть своё приобретение. Он запрещает себе называть этого человека так, отбирая у себя на это право. Закрывает коробку с мыслями на замок и крепко обматывает синей изолентой, но чёртов тайник прохудился, и всё запретное, всё запертое в него когда-то рвётся наружу, оседая мерзким привкусом гнили под языком. Дима купил человека, и теперь у него есть раб, который стоит в его квартире не поднимая головы, а самому Диме очень хочется смеяться, или кричать, или петь дурным голосом, как в индийских фильмах, но он только переминается с ноги на ногу и, пытаясь что-то сказать, заходится кашлем, потому что язык предательски прилип к глотке. Ладонями трёт колючие щёки, затем, наступая на задники, скидывает кроссы и молча манит за собой, чтобы человек не стоял столбом в прихожей. Покупка разувается и покорно идёт за Хинтером в зал, где он, наконец, включает свет. Дима смотрит жадно, внимательно; понимает, что черты чужого лица почти стёрлись из памяти, и он всё ещё не может быть уверен в том, что верно узнал того, кто стоит перед ним. Становится душно. Только сейчас Дима осознаёт, что, возможно, совершил огромную ошибку, потому что снова забыл подумать прежде чем сделать. — Скажи мне, — спрашивает хрипло и тихо, не может доверять своему голосу, — как тебя зовут? — Никак, — приобретение заговаривает, кажется, впервые с момента их встречи, и голос у него тусклый, глухой, невыразительный. Такой же серый, как и он сам. — Имя обычно даётся хозяином. Хинтер слышит отголоски страха в этом сером смирении, слышит, что мужчина осторожничает. Не понимает, чего боится этот человек. Того, что Дима его узнает? Что сделает что-то? Мужчина не чувствует ни удовлетворения, ни торжества от того, в каком состоянии пребывает его вынужденный гость, не ощущает себя победителем, хотя когда-то был бы рад такому его провалу. Чувствует себя так, будто на его горле удавку всё туже затягивают. — Чёрт, — произносит Хинтер и тяжело роняет себя на диван. Обхватывает голову руками и смотрит почти жалобно снизу вверх на так и оставшегося стоять человека. — Пожалуйста, скажи мне, что я не ошибся. Мирон, это же ты? Человек едва заметно кивает. Это можно принять за согласие. А ещё — за поклон или за то, что у него просто затекла шея. Он, как игрушка, остаётся на одном месте и совсем не меняется в лице, но Диме этого хватает. Он расслабляется, вскакивает с места, проходится пару раз из стороны в сторону, широкими шагами топчет ковёр, а потом останавливается и смотрит на человека пристально. — Ты так и будешь там стоять? — выходит раздраженно. Мирон в комнате вовсе не ощущается, он будто слился с мебелью, и Диме кажется, что он в квартире совсем один, а это давит на сознание, ощущается так, будто он прямо сейчас медленно, но верно сходит с ума. — Если велите. Пустое «если велите» пробирает до костей, жжёт в лёгких, сильно бьёт по лицу. Чужая покорность ощущается чудовищно неправильно, ненатурально, почти комично. — Давай без этого, а? Фёдоров, всё нормально. Заканчивай этот цирк. Ты ведь узнал меня? Мирон поднимает вполне осознанный взгляд, смотрит на Диму с болезненной паникой и как-то ломано дёргается, будто пытается дотянуться до шеи, но прерывает себя на начале движения. Снова отводит взгляд, разглядывая, кажется, ковёр. — Вы не могли бы чётче обозначить своё требование? Я не понимаю. Не могу выполнить точно, — говорит сдавленно, будто пересиливает себя, а Дима цепляется взглядом за рабский ошейник, и в голове эхом мелькают слова продавца о контроле покорности. Во рту становится сухо. Хинтер нервно чешет запястье, закусывает щёку изнутри. — Это способ контроля? Ты обязан выполнять то, что я говорю? Я немного не разбираюсь в этом дерьме, — беспокойно шагает ближе, замечая, как напрягается мужчина, удерживая себя от того чтобы отшатнуться. Оказавшись рядом, вдыхает поглубже, чувствует резкий запах чужого пота и грязи. Дима заставляет себя не морщиться, просто прикрывает на секунду глаза, — Я постараюсь не… Не приказывать, ладно? Постараюсь не забываться. Ты расскажешь мне правила? Я, честно, прослушал всё, что мне говорил твой… — мужчина проглатывает слово «продавец», отшатывается и смотрит мимо чужого лица. Понимает, что надо срочно занять чем-то руки, — Я сейчас. Позорно сбегает на кухню. Долго и дотошно заваривает чай, затем разливает по чашкам, медленно тащит назад и ставит на кофейный столик, подтаскивая его ближе к дивану. — Садись! — и, одёрнув себя, торопливо договаривает, — Если хочешь. Если не хочешь, можешь остаться стоять, — закусывает снова щёку, чтобы остановить нервный поток слов. — Я сделал нам чай. Я должен говорить о каждом действии? Ну, в смысле, ты можешь его выпить, если хочешь, Мирон. Фёдоров выжидает с секунду и, наконец, подходит и садится на край дивана. У него неестественно прямая, напряжённая спина. Дима улыбается, стараясь выглядеть при этом дружелюбно, но «гость» на него и не смотрит. Он смотрит на чашку с чаем, а потом осторожно берёт её в ладони и кидает быстрый взгляд в Димину сторону. Тот кивает, вспоминая, что не спросил, нужно ли положить сахар, а Мирон, получив разрешение, быстро выпивает чай до дна. Отставляет пустую чашку на стол, складывает руки в замок на своих коленях, чего-то ждёт. Диме чая не хочется. Он просто не знает, что чувствует в отношении всего этого. Наверное, усталость. — Я думал, что ты уехал из страны, — говорит, чтобы просто избавиться от тишины, — не знал, что дела обстоят так. Попытался бы помочь. Мирон чуть сутулится, но не отвечает. Видимо, не считает нужным. Дима продолжает говорить, видя хоть какую-то отдачу. — Ты хочешь ещё чая? Фёдоров думает недолго, отрицательно качает головой. — Спасибо, хозяин. Диму передергивает от этого обращения. Он с трудом себя на месте удерживает, заставляя говорить нейтрально. — Не называй меня так. Ты ведь узнал. Называй по имени. Не надо всего этого дерьма. Мирон вдруг резко поднимает голову, поджимает губы и смотрит прямо в глаза. Теперь Хинтер, наконец, действительно узнаёт его. И, наверное, понимает, почему трое прошлых покупателей, о которых вещал тот, кто вёл людей по помосту, вернули этого человека назад. Он даже молча смотрит чертовски тяжело, зло, пугающе обреченно. — Как прикажешь, Дим. — Не хочу я тебе приказывать! Не собираюсь быть «хозяином», — почти выкрикивает и звучит, видимо, неправдоподобно совершенно, потому что Фёдоров только взгляд отводит, выражая недоверие, но ничего не отвечает на всплеск. Остаётся сидеть на месте. «Ничего хорошего из всего этого не выйдет» — вот, что думает Хинтер о происходящем. Собирается даже что-то ещё сказать, поспорить, доказать свою честность, но Фёдоров, пытающийся незаметно сесть менее скованно, вдруг задевает ногой столик и сбивает свою кружку. Она падает медленно, бесконечно долго летит к полу и будто замирает у самой его поверхности. А потом раздаётся звон и, одновременно с этим, задушенный такой вскрик. Дима на чашку вообще не смотрит, он с дивана вскакивает, потому что Мирона как ветром сносит. Он скатывается куда-то в угол комнаты, вжимается спиной в стену и выглядит настолько напуганным, что вообще не ясно, как реагировать. Патовая ситуация. Дима пытается успокоить, но мужчина только дёргается от звука голоса и закрывает голову руками. Идиотское «Всё хорошо» не срабатывает. Хинтер будто говорит в пустоту, а Фёдоров не слышит, он только жмурится и, кажется, забывает дышать. «Всё хорошо» — как заевшая пластинка. Пытается руки чужие от головы убрать, но проигрывает, поэтому просто ладонь на грудь укладывает и тихо бормочет: «Всё хорошо, дыши», — а Мирон вдруг плечи опускает, сам на пол опускается. Дима с ним садится, продолжает руку свою на груди чужой держать, трёт немного. — Всё хорошо, — говорит шёпотом, бессовестно лжёт, убеждая сразу двоих в этой комнате, — дыши, сейчас пройдёт, и всё будет хорошо, — держит руку против сердца. Мирон делает вдох, а потом ещё один и ещё. Дышит рвано и быстро, слишком поверхностно, но постепенно нормализуя процесс. Устало прикрывает глаза, приваливается к стене. — Всего лишь чашка, — всё так же шепотом, будто кто-то может подслушать, а на деле на громкий голос просто сил нет. — Всего лишь рефлекс, — огрызается Фёдоров так же глухо, но остаётся на месте с закрытыми глазами. Дима повторяет своё бестолковое, абсурдное «Всё хорошо». Убирает руку, сам прислоняется спиной к стене, понимая, что, кажется, тоже не дышал вовсе. — Ты расскажешь мне правила? — вопрос возникает сам собой через несколько минут тишины, и Фёдоров на это нехотя глаза открывает, смотрит мимо чужого лица. — Не убивать своего хозяина. Не пытаться причинить ему вред. Не позволять себе нарушать его приказы. Не лгать хозяину, — Мирон вдруг улыбается как-то обреченно и спрашивает, — всё ещё не собираешься мне приказывать? — Ты можешь вести себя, как хочешь. Как сможешь, не нарушая при этом своих условий к спокойному существованию, — Хинтер заставляет себя подняться с пола на ноги и нейтрально, насколько возможно, предлагает, — можешь пойти в душ, если хочешь. Тебе наверняка хотелось бы его принять. А я пока что найду тебе чистую одежду на первое время, ладно? И застелю кровать. Мирон тоже поднимется, и ощущение возникает такое, будто ничего и не было сейчас. Часы тикают, за окном светло, Мирон стоит с прямой спиной. Да, ничего не изменилось. Дима проводит тыльной стороной ладони по своему лбу, стирая выступивший пот, и провожает бывшего друга до ванной комнаты. Слышит громкий шум воды и думает о том, во что он в очередной раз ввязался.