Блаженовские страсти

      Блаженовка — город большой и старинный. Куда пальцем ни ткни, обязательно дуб окажется, под которым Пушкин что-то писал, или поле, где череп коня Вещего Олега лежал, и даже лавка есть, где Пётр Первый занавески покупал, когда окно в Европу рубил. И всё чинно-благородно! Так нет, и сюда культура докатилась. Местный бизнесмен бордель решил открыть.       Хозяин — Иваныч, мужичок низенький, лысый, рожа самая простецкая, с такой только пряники на ярмарке продавать. Он вначале и торговал — огурцами солёными, потом уехал, а вернувшись, решил настоящим бизнесом заняться. Эротическим. Особнячок старинный в центре купил — маленький, зато с колоннами, отремонтировал, статуй голожопых понаставил и ограду чугунёвую.       Но главное — это, конечно, то, что внутри особняка было. Иваныч-то, по слухам, сначала хотел аборигенок из Африки привезти. Чтоб в одних бусах ходили и своей экзотической красотой соблазняли. Но потом прикинул, что, пожалуй, туристов негритянками не удивить, да ещё рядом придётся вендиспансер строить, и передумал.       Но уж очень народ удивить хотелось и побольше бабла огрести. И решил он в своём доме терпимости нечисть собрать, какая в Блаженовке водилась.       Собственно, в самой Блаженовке нечисти не было. Её ещё в позапрошлом веке высочайшим указом культурно попросили… короче, под зад коленом, и чтоб от человеческого жилья подальше держалась. Всех домовых из подполов вышибли, водяных из колодцев выудили, пегасов с кентаврами из конюшен повыгоняли. А с ними ведьм, упырей и всех Василис Премудрых. Прекрасных, правда, оставили. А лет пять назад вроде как амнистия и полная свобода. Даже компенсацию обещали, но, естественно, ни хрена не выдали. Но вот только вся нечисть отвыкла и обратно к людям не очень-то стремилась. Оборотни ещё туда-сюда, заглядывали, а остальные не очень.       Собственно, оборотни первые к Иванычу и припёрлись. Ну, а кто ещё-то? Иваныч вообще не удивился. Им, перевёртышам, секс, как воздух нужен. Мяса не надо — хуй подавай. А тут ещё и за деньги! Старшего, Гордея, Иваныч взял не глядя — мужик видный. А вот Сашок его напрягал. И не зря. Мало того, что ещё до открытия всех охранников переёб, так ещё коньяк из бара спёр и нажрался в хламину. Валялся поперёк холла — то ли волк, то ли свинья. Выгнал бы взашей, да Гордей упросил оставить. Вломил младшему прутом по жопе мохнатой и велел в наказание всех крыс переловить.       Черти тоже очень просились. Даже за бесплатно хотели работать, но тут Иваныч уже твёрдо отказал. От греха подальше, так сказать. Про себя жалел, конечно. Парни больно хороши были — копыта полированные и кольца бриллиантовые в сосках.       Из дальнего леса лешего привёз лёгкого поведения. Но тут неприятность случилась. Из людского племени в публичном доме только уборщица, баба Дуся, и Игоряша-бухгалтер. Леший, как бухгалтера увидал, обратно в болото запросился. Ну, а хули делать, если Игорёк страшнее всех леших на свете? Обидно стало. Расстроился, расквакался и ушёл. А Иваныч, не будь дураком, волосы Игоряше в зелёный цвет перекрасил и вперёд — работать. А чё? У него отродясь секса не было, а теперь, глядишь, нарасхват будет.       Упырёнка местного долго уговаривать пришлось. Из графьёв оказался — гонору выше крыши. Одно слово — Вольдемар, едрит его за коленку! Не желаю, говорит, семейный склеп покидать. Но Иваныч мужик хитрый, уломал. Мол, рядом скотобойня, крови хоть упейся, и фотки эксклюзивных гробов показал. У упырёнка глазёнки красные загорелись, и кивнул благосклонно.       Ну, и ещё всяких понавёз: и шишиг, и хухликов, и ендарей. Всё втихушечку, чтоб интерес у местных разжечь. Мужики бегали вокруг территории, пытаясь углядеть, что там, в глубине, и возбуждённо переговаривались:       — Русалок, что ль, привезут? Кого ещё-то? У нас в лесах из женского полу только они да кикиморы.       — Ну ты сказанул! Кикиморы! У нас в городе столько водяры не найдётся, чтоб кикимору трахнуть.       — А я бы трахнул…       — Ты жену лучше трахай, чтоб к соседу не бегала!       — А в рожу?       — Не, братцы, русалки — дело нехорошее, — проскрипел девяностолетний Трофим Семёныч. — Может, они и красавицы, но больно нашего брата щекотать любят. И топить. Никакой идиот с ними связываться не будет.       — А кого привезут-то…       — А вдруг сирен заморских…       — А принцессу эльфийскую тебе не надо…       И так каждый день.

***

      И вот день открытия наступил. Внутри — как в сказке. И картины, и диваны, и бар зеркальный. Собственно, его-то мужики вначале и увидали. Вылупились, шарами водят изумлёнными, облизываются.       — Дорого, наверно, — тихо сказал кто-то.       Иваныч улыбнулся:       — В честь открытия — бесплатно.       У мужиков от души отлегло, тоже заулыбались, оглядываться начали… и тут улыбки с их рож съехали. Слева мужики и справа мужики. Кто в ошейниках шипастых, кто в трусах кружевных. В центре вампир кудрявый в бархатном камзоле зубами щёлкает, типа улыбается, рядом рожа с зелёными волосами. И тролли, и гном на ходулях, и ещё чего-то волосатое. А на жёрдочке сирин сидит — серебряными крыльями переливается.       — Пацаны, — протянул тот же голос из толпы, — а женщины-то где?       — Женщины? — удивился Иваныч. — Кого ими удивить? Этого добра тут и так хватает. У меня по-модному всё. По-столичному.       Мужики испуганно попятились, но тут Иваныч в ладоши хлопнул, двери — бац, и захлопнулись. Прохожие на улице долго к воплям и грохоту прислушивались. Потом вроде поутихло, и только стоны протяжные.       Утром, охая и держась за зады, мужики из особняка выползли. Рожи бледные, глаза мутные и улыбки бессмысленные. А последнего парня и вовсе на руках вынесли, причём, сразу на шести. Прохожие закрестились. Трёхметровый монстр с шестью руками, алыми глазами и кожей цвета непальской бирюзы. И нёс он не кого-нибудь, а самого сынка директора кладбища. Поставив парня у ворот, долго гладил всеми шестью конечностями и нежно повторял:       — Хинди руси бхай, бхай…       — Как ты, Василий? — бросились к нему люди, когда монстр ушёл. — Живой? Это кто такой-то?       — Ракшас, — Василий, покачиваясь, смотрел вслед ушедшему чудовищу. — Из Индии привезли, для экзотики.       — Ну и как оно?       — Не распробовал. Вечером ещё зайду, — и пополз к своему «мерсу». Оставшиеся блаженовцы топтались перед особняком.       — Зайти, что ли?       — Да ну нах…       — А я загляну. Одним глазочком.       И пошёл бизнес у Иваныча. Пошё-о-ол!

***

      Алариэль очень был красив, пожалуй, даже краше Вовки. Вольдемара, в смысле. Томился долго при входе, вздыхал, но наконец подошёл и, сильно стесняясь, попросился на работу. Это где-то через месяц после открытия произошло. Иваныч скривился — эльфы в его бордельные планы не входили.       — Не люблю я вашу ельфиную братию, — признался он. — Вот не место вам тут. Тронуть-то страшно лишний раз, а тут, я извиняюсь, пердолить будут в хвост и в гриву. А из лекарств только вазелин.       —  Возьмите, Иван Иваныч! — слёзно просило белокурое совершенство. — Или мне пропадать. А работать я умею, не сомневайтесь, — достал блокнотик из кармана, полистал, бубня под нос: — Не то… не то… А, нашёл! — и прочёл с чувством: — Падлой буду!       Иваныч потоптался, лысину поскрёб и рукой махнул. Жалко ведь убогого — окромя красоты и похвалиться нечем.       Проблемы только с ним и были. Работать, конечно, не отказывался, но мордулень такая, словно его не трахаться зовут, а ртуть добывать. Всё, видать, мечтал, как появится мужчина распрекрасный, влюбится, осыпет лепестками роз и увезёт в светлое будущее. Принц всё не появлялся, зато Трофим Семёныч повадился шастать. И всё к нему да к нему, к Алариэлю. Пряники носил, домой приглашал и нежно звал Раечкой.       Под хохот остальных Алариэль морщил тонкий носик, мягко отказывал, уверяя, что он мужчина, наконец дошёл до крайности и, сильно стесняясь, сказал:       — Дедушка, идите на хуй!       Трофим Семёныч расстроился, стопку в баре махнул и сказал горько:       — Сука ты, Райка! Все вы, бабы, одинаковые! Э-э-эх…       К эльфу Сашок подсел.       — Вот смотрю я на тебя, красавца, и не догоняю, за каким шутом ты здесь? — миролюбиво спросил он. — Правда, что ли, принца ждёшь? Здесь из принцев только Вася, так он вон к той Брахмапутре ходит, — и он кивнул на медитирующего ракшаса. — Говорят, пожениться хотят. А ты? Ну какая ты проститутка? У себя дома, небось, библиотекой заведовал?       Алариэль горестно вздохнул и отвернулся. Но Сашок, он если доебётся, то конкретно. Не отвяжется, пока до слёз не доведёт или пиздюлей не отхватит. Чаще всего лез почему-то к сирину Пересвету. У последнего нежное девичье лицо, женская грудь и двухметровый размах крыльев. Губы красит и серьги до плеч звенят. А внизу стальные когти и член в перьях прячется нехилых размеров. При клиентах он чистейшим сопрано выводил итальянские арии, а при своих орал басом матерные частушки.       — Яйцо можешь снести? — приставал к нему Сашка. — Чтоб не простое, а золотое?       — Я что, курочка Ряба? — обижался сирин.       — А чё, вы не родственники?

***

      — Нравится он мне очень, — шептал эльф. — Ты прав, я не шлюха — я путешествовал. В город ваш заехал и увидел… И понял сразу, что жить без него не могу. Вот я и придумал… ну, а как я ещё подойду?       — Погоди, — остановил его Сашок. — Это из наших, что ли, кто?       — Свет у него из глаз льётся неземной, и будто окутывает, и согревает! И улыбка такая! Смотреть хочется бесконечно! Душа петь начинает, а сердце…       Минут через пять Сашка пожалел, что к Алариэлю подсел. Тот пел и пел, и останавливаться не собирался. Но узнать предмет обожания эльфа очень хотелось и он, хоть и с трудом, но воспевания Алариэля прекратил.       — Погодь, потом догундосишь. Он блондин или брюнет?       — Он? — растерялся эльф. — Он лысый.       И тут Сашок чуть со стула не упал.       — Это чё… это Иваныч, что ли? Какой-какой из него свет льётся? Ушастый, а ты никаких эльфийских порошков не нюхаешь?       — Я не наркоман, — оскорбился эльф, и, покосившись на Сашкино пиво, добавил: — и не пьяница.       — И шизоид, — ввернул Сашок. — Впрочем, вы, ушастые, все с припиздью. Не, братан, я тебе не завидую. А чё не скажешь-то? Обрадуй мужика.       — Не могу — мне стыдно.       — Конченый дебил, — констатировал оборотень. — Народ! — заорал он. — Гля, какие страсти творятся! Алариэль наш, того…       Эльф вскрикнул, и, закрыв лицо руками, бросился наверх, не заметив стоящего за дверью хозяина. Оставшаяся в зале нечисть Сашкино сообщение выслушала равнодушно, чем его весьма расстроила. Сидевший на спинке дивана сирин зевнул, прикрывшись крылом:       — Удивил! Давно уже все знают.       — А я почему не знаю?       — А ты дальше своего хера отродясь ничего не видел, — мстительно заявил Пересвет.       — Вот блаженный, — мотал головой Сашок. Посмотрел на ракшаса и усмехнулся. — Хотя… чего только на земле не бывает. Эй, пернатое! Может, нам тоже в любовь поиграть?       Сирин презрительно отвернулся:       — Да пусть у меня лучше крылья отвалятся.       — Главное, чтоб член не отвалился.

***

      Иваныч, стоя за дверью, слышал всё и теперь стоял с вытаращенными глазами. Повернулся медленно и пошёл по лестнице наверх. Эльф уныло сидел в своей комнате у окна.       — Это что же, правда? — тихо спросил Иваныч, входя к нему.       Эльф повернулся и персиковые щёчки покраснели. Иваныч покачал головой.       — Ты, парень, с ума сошёл. Или слепой.       — Я не слепой. Я как раз вижу лучше остальных. Мне не важна внешность. Внутренняя красота…       — Бла-бла-бла… Мне сорок лет.       — Мне тоже, — кивнул Алариэль.       — Так ты живёшь тысячу лет, а я через двадцать буду старым облезлым пнём.       — Не будешь, — нежно заверил эльф. — Если согласишься разделить со мной судьбу. Ещё и волосы вырастут.       У Иваныча челюсть отвисла:       — Серьёзно?       — Про волосы? Конечно…       — Да нет, про нас с тобой. Что люди скажут? Смеяться ведь будут над тобой.       — Не будут, — тряхнул головой эльф. — Или будут… из зависти. Скажи мне главное… Я нравлюсь тебе?       — Он ещё спрашивает, — всплеснул руками Иваныч. — Я и брать-то поэтому не хотел тебя. Думал, не выдержу. Каждого мужика, что от тебя выходил, удавить был готов, даже этого пердуна старого — Семёныча.       — Тогда, милый, закрой дверь, — улыбнулся Алариэль, снимая с себя шёлковый халатик.       — Ну надо же, — бормотал Сашок, подглядывая в замочную скважину. — Чё деется! Алариэлька-то! Вот тебе и бревно. А Иваныч, Иваныч! Дорвался, бедолага.       Проходящий мимо Гордей привычно отвесил ему пинка под зад и уволок вниз, клиентов встречать.