Блаженовские страсти

      Началось всё с того, что Пересвет к Новому году имидж решил поменять. Собственно, примоднились все, кто как мог. Игорёк шевелюру в синий цвет перекрасил, Вольдемар в клыки бриллианты вмонтировал, Сашок, по пьяной лавочке, в говно упал… Ну, этот каждую неделю образ менял, говна-то в Блаженовке навалом — хошь конячье, хошь коровье.       Но до сирина всем, как до луны. На голове что-то распрекрасное накрутил: и косы, и локоны, и шпильки с брошами да висюльками. Ресницы нарастил полметра, когти вызолотил, и на лапах, и те, что на кончиках крыльев. На шее бус двадцать рядов, а меж жемчужных нитей соски торчат. Он и до этого-то только випов обслуживал, а теперь не иначе, как президента в гости ждал.       Все охуели, как увидели, а Сашок больше всех. И лифчик ему подарил, и что характерно — трезвый. В смысле, Сашок трезвый, а лифчик — кружевной, розовый. Но не угодил. Охреневший сирин, забыв человеческую речь, кукарекнул, а придя в себя, зашипел:       — Я тебе что, Люська-продавщица из винно-водочного? Бельё мне дарить? Мне! Синтетику! Мои предки спускались на землю, чтоб петь песни о грядущем блаженстве. Моя троюродная бабушка с самим Садко на брудершафт…       — Что ж ты предков-то подвёл? — ехидно спросил обидевшийся Сашок. — Они, значит, песни о блаженстве поют, а ты вчера полночи «Владимирский централ» орал. Папка с мамкой твои в Вирии* от стыда второй раз, наверно, померли.       Пересвет ноздри раздул, подцепил когтем ажурные чашечки и в Сашку бросил:       — Козёл!       — Я козёл? — возмутился оборотень       — Ты и на козла-то не похож!       — Я не похож?       Сашок обиделся окончательно. Бюстик с пола поднял, аккуратно в коробку уложил и бабе Дусе, уборщице, отнёс. Та его шваброй… Но тут уж открываться надо было.       Блаженовские мужики, как зарплату под Новый год получили, словно с цепи сорвались. Выпивка всю ночь рекой лилась, а за гондонами использованными отдельно мусоровозка каждое утро приезжала. Иваныч довольный — премию всем обещал и подарки. Живи, казалось, да радуйся. Все и радовались. Особенно Сашок.

***

      — Опять напился, как свинья, — поморщился Иваныч, пиная валявшегося Сашку в бок.       — Я свинка Пеппа! — пьяно заржал оборотень, поднимаясь на колени и обнимая фонарный столб. — А это мой брат Ж-ж-ж-жорш-ш…       — Спать иди! — рявкнул Иваныч. — Достал, чёрт мохнатый, уволю нахер!       Сашок спьяну заупрямился:       — Без брата не пойду! — и фонарь крепче обнял.       Оторвали Сашку еле-еле, общими усилиями, в сарай отволокли отсыпаться и заперли от греха подальше. У себя в кабинете Иваныч хлопнул ладонью по столу.       — Точно уволю к чертям собачьим!       — А не жалко? — спросила просочившаяся вслед баба Дуся. — Хороший парень-то. Весёлый.       — Вот где у меня это веселье! — Иваныч рубанул ладонью поперёк горла. — Одни жалобы от соседей.       — Поговорить с ним надо… Ну, или ремнём…       — Да лупили уже, а толку? Что ему, мохнозадому! Раньше хоть Гордей в узде держал, а теперь даже он не справляется. Что делать, ума не приложу!

***

      Сашок проснулся поздно. Башка гудела, во рту словно кошки насрали. Кряхтя, из сена вылез, за дверь — дёрг, а она заперта. Сашка одежду скинул, волком перекинулся — с бодуна лишь с третьего раза получилось — дверь выбил и вышел. В баре ему шиш показали, только полстаканчика пивка полечиться налили. К себе зашёл, карточки банковской не было — спрятали. Сашок злой, как чёрт. По коридору пронёсся, думал, кого бы долбануть, чтоб полегчало. На пути комната Пересвета попалась.       Сашка голову к сирину сунул и застыл. Пересвет на жёрдочке перед зеркалом сидел. Пел что-то себе под нос и бигуди накручивал. В Сашкином лифчике — идрить-передрить! У оборотня бодун в один миг прошёл.       — Еба-а-ать! — протянул он, в комнату вваливаясь.       Сирин с перепугу чуть на пол не сковырнулся. Крыльями грудь прикрыл, затрепетал весь и щёки запунцовели.       — Я думал, ты спишь…       — Ты же синтетику не носишь? — оскалился Сашок.       Пересвет смущённо когтем жёрдочку поковырял.       — Красивый, — признался он. — И застёжка спереди. Специально искал?       — А хули же ты выёбывался тогда?       — Ну, понимаешь… При всех неудобно было как-то… Бельё вообще неприлично дарить.       — Ах ты батюшки мои, приличный нашёлся! — Сашок шагнул в комнату, на ходу раздеваясь. — Но за козла ответить придётся! — и дверь за собой закрыл.

***

      Тридцать первого декабря заведение не открыли. Отдыхать-то тоже надо. Из клиентов только Вася пришёл, но тот уж почти свой. В зале ёлка под потолок, стол шикарнейший накрыли. И телятина с вишней, и осетрина под апельсинами, и блины с икрой, и устрицы, и де-воляй с баттерфляем, и шут ещё знает чего.       Иваныч с Алариэлем приехал. Эльф за последние несколько месяцев поправился, ещё больше похорошел.       Нечисти стол увидали, рты и пасти разинули в изумлении, такая красота. А Сашок рядом с сирином сел, вот так вот — нате, выкусите!       Остальные расселись все… Ну, почти все. Евстигнею стоять пришлось — для непарнокопытных стулья ещё не придумали. Ничего, он привык, не обиделся. Зато Иваныч им так доволен был, нарадоваться не мог. Кентавр один недельную выручку делал! Ночью мужиков пялил, днём их детишек в парке на тележке катал. Здоровый, зараза, не лошадь, а целый бык! В татуировках весь от бровей до бабок**, на голове ирокез, в хвосте ленты бархатные. Ой, мужики на него велись! Там такая елда… Ну, об этом как-нибудь в другой раз.

***

      — Мой папаша здоровый — ого-го! — хвалился Сашок гному, отвалившись от стола. — В нашей общине все его боятся. Дерево любое одним ударом пополам. Увидит берёзу — хрясь! И нет берёзы! А маменька красавица. Она папашу на танцах увидала, по лбу — хрясь! И я родился!       — А мой батя добрый, — вздохнул Налим. — Только бухой всегда.       — Запойный?       — Да нет, по праздникам. А праздники у нас часто. Горячую воду дали — праздник. Кильку завезли — тоже событие…       — А правда, что у вас, гномов, все бабы бородатые? — перебил Сашок.       Налим аж привстал:       — Вот ты сейчас, конкретно, всю нашу нацию оскорбил! Это же придумать такое надо?!       — Ну ладно, ну чего ты, — поднял руки Сашок.       — В каком веке живёшь, волчара? Они бреются вообще-то!       Сирин послушал, тоже повздыхал и фотографию принёс, а на ней три белоснежных яйца в гнезде. Пересвет, значит, собственной персоной, и два его братика. Правда, так и не вспомнил, где сам лежит: справа или слева.       Сашка с него глаз не сводил, всё по пёрышкам серебристым наглаживал. Иваныч увидал и чуть антрекотом не подавился.       — Ну вот, видишь, милый, а ты нервничал, — улыбался Алариэль. — И не пьёт Саша больше. У него теперь другой интерес.       — Поди, теперь свалят отсюда, — озадаченно сказал Иваныч, почёсывая макушку. — Ты гляди — целуются! Оборотень, он ведь коли свою половину найдёт, хрен кому отдаст. Всё-таки придётся, видно, чертей нанимать. А то все разбегутся и работать некому будет.

С Наступающим!!!!!!