Блаженовские страсти

      Тëтю Дусю повысили до заведующей бельевой. На деле она вроде начальника над уборщиками. Под её началом два парня на верхних этажах и один внизу, в салоне — так Иваныч большую залу на первом этаже называл, где бар и живая музыка, там синеглазый мулатик на фортепиано играл.       Хозяин тëтю Дусю намедни уважил, на именины премию выписал и бутылкой «Блю Кюрасао» одарил. Дуся дома зáкусь организовала и лучшую подругу Ираиду в гости позвала. Ида до новостей жадная, особенно эротических, но не болтливая — всё в себе хоронила, за это Дуся её сильно уважала. Не то что Зойка с пятого этажа. Та дослушать не успеет, а уже несётся всем рассказывать. А уж тёте Дусе эта Зойка прям поперёк горла. У подъезда караулила, до магазина провожала и всё выпытывала, выпытывала: и правда ли, что водяной в бассейне живет, и какие у местных леших члены размером.       — Не знаю, не мерила, — огрызалась Дуся.       — А правда, что потолки зеркальные? А что негр на пианине лабает?       Тётя Дуся Зойку на хуй послала, и озлобленная соседка слух пустила, будто Дуся сама с негром-циклопом живёт и на Ямайку с ним летает, в порнофильме сниматься. На деле, конечно, завидовала. Они обе уборщицами в поликлинике работали, и Зойка так со шваброй и осталась, а Дуся до заведующей доросла. И зарплата на порядок больше. У Дуси теперь и плазма новая, и окна пластиковые. Даже лук теперь на подоконнике не растила, а в магазине брала.       Дуся плюнула и к сестре в пустой дом переехала. Хоть и до работы теперь полтора часа добираться, зато жить спокойно можно. А именины отметить Дуся Ираиду позвала. Пирогов с капустой напекла, винегрет настругала и бутылку с голубым ликёром поставила. Подумала и к нему вместо стопок чешские хрустальные фужеры выставила. Ираида тоже не с пустыми руками пришла. Коробку конфет принесла и что-то ещё, в нарядном пакетике. Ликёр увидала и удивилась:       — Это чой такое? Голубое…       — Какое заведение — такой и напиток, — хохотнула Дуся. — Пей, не бойся. Наши пьют — никто ещё не траванулся.       Ираида махнула фужер и почмокала:       — А вкусный! Апельсинчиком отдает.       Дуся ей тут же бородинского с салом подвинула:       — Закусывай, а то окосеешь.       — Не устала работать ещё? — спросила Ираида с набитым ртом. — Выглядешь задрюченной. Да ещё дорога туда-сюда…       — Малость устала, — кивнула Дуся. — Ходишь за ними, как за поросятами. Намусорят, рюмок набьют, в цветочные горшки окурки накидают. Культурные люди вроде, а как пойдут в этот… как его… в отрыв — так и пиши пропало.       — Взяла бы да ушла.       — Удумала! — всплеснула руками Дуся. — Вот такой взять и уйти из секс-индустрии?       — Ну да, ну да…       — А люди какие, Ида! Первые лица города, так сказать, а я у Иваныча их всех с голыми жопами видала, а кой-кого и веником по этой жопе. Раздухарятся порой — не угомонишь. А на той неделе главврач центральной больницы был. Весь такой… В ботинках. Сначала зыркал на всех, ну будто в кабинете у себя, а через два часа без трусов по этажу бегал — шишиг ловил.       — Может, принял чего в своей больничке?       Дуся засмеялась:       — Не-е… Они все такие. Придут, очочки свои снимут, пиджачки на плечики повесят и…       — И по койкам? — с интересом спросила Ираида.       Дуся голубой ликёр отставила, самогон вытащила и горячую картошку по тарелкам разложила.       — Ну её, эту бурду… Давай, Идка, по-человечески пить. Ну какие койки? — постучала она себя по голове. — Говорю же: культура-а-а! Сначала в баре посидеть надо. Кто вино, а кто коньяк пьёт. А кто и вино с коньяком — коктейль называется. Ягод наложут, зонтики махонькие воткнут и сосут это пойло через макаронину.       — Заокеанские привычки, — кивнула подруга. — По-нормальному отучились. Льда туда накидают и баландают. У Витюрки на дне рождения добаландались. Внук им по-модному сделал. Они водку выпили, стали лёд жрать, и Пашка Третьяков челюсть сломал. А она у него новая.       — А у коктейлей знаешь какие названия? Сексы на пляжах — это вчерашний день. Теперь у них «Ржавые гвозди» и «Жёлтые ботинки».       — Иваныч и обувью приторговывает? — оживилась Ираида. — А калошки резиновые тридцать седьмого размера…       — Тьфу ты, дурочка. Коктейль, говорю, «Жёлтые ботинки».       Ираида вздохнула. Чокнулись ещё по одной и квашеной капустой захрустели. В раскрытое окно грозди поздней персидской сирени лезли, а где-то далеко истошно курица орала. В квартире душно, а тут — благодать. На подоконнике в одноразовых стаканчиках огуречная рассада зеленела, скоро высаживать, а в саду смородины — прорва. На зиму хорошо желе закатать. Ираида о чём-то своём думала, стопочку крутила и вздохнула наконец:       — Всё равно не понять. Мужики с мужиками…       — Тю, мужики! — захохотала Дуся. — Да они же как дети малые. Вон хош тот же главврач. Из комнаты выползет голенький… ножки дрожат, ручонкой снизу прикроется и скулит: «Тёть Дусь, водички!» Дашь ему воды или пивка, а ручки трясутся, и шнурок внизу дрожит-болтается. Мимо рта льёт, хоть соску на бутылку с пивом надевай. А нашим хоть бы хны. Гордейку помню… Человек пятнадцать за ночь отделает и на турнике крутиться пойдёт.       — Видала его, — поддакнула Ида. — Силён. Ох, мне бы такого, да лет тридцать назад…       — А у меня в каморке барахла забытого — горы, — вспомнила вдруг Дуся. — И часы, и цепки с медальонами, и портмонеты. От туристов в основном. Золотое-всякое я запираю — мож, когда вернутся, а остальное три месяца полежит, и если хозяин не найдётся — себе беру. Вот я недавно галстук домой принесла, — похвалилась она. — По всему видать, заграничный. Американский, а может, даже и румынский. Наполовину красный, наполовину зелёный, поперёк золотом, а сверху пальма. Глаз не оторвать, какой красивый. Может, из мэрии кто оставил — хрен я им отдам.       Ираида глаза вылупила.       — А что же, и эти туда? — шёпотом спросила она.       — А у нас все туда. — Дуся отправила кусок колбасы в рот. — Что они, не люди? — И вдруг прыснула, чуть колбасой не подавилась: — А тут такое было, Идка! Бабы из мэрии на Восьмое марта в «Мальву» поехали — это ресторан в центре. Я сама видала. Приехали, полы соболями метут, в ушах алмазы горят, да у каждой второй антикварные, от какой-нибудь Помпадуры. Припëрлись туда шампанское пить и Миланчика слушать. Знаешь, кто это? Сын берегини*. Красив как ангел!       — Как Лукас из «Клона»? — живо спросила Ираида.       — Да в жопу твоего клона вместе с Лукасом. Я всегда говорила, что Рамиру красивее. А Миланчик — он скорее на Ихтиандра похож. И глаза прям такие, Идочка, что умереть не встать! Он в ресторане романсы пел, а Иваныч его в бордель сманил. Этот чëрт кого угодно уболтать может. Я бы по его лысине постучала, да он опять волоснëй зарос, чисто студент. Ну да Миланчик у нас за одну ночь имеет, сколько в ресторане за месяц.       — Ишь ты!       — Вот бабьë мэрское в кабак приехало, а Миланчика нету! А Миланчик тю-тю! Он у нас текилу разливал и соль себе на грудь сыпал… Ой, не спрашивай зачем! Вроде обряд такой, небось тоже румынский. Соль лижешь, чисто лось, потом пьëшь и закусываешь. Во-о-от… Миланчик, значит, внутри с солонкой бегает, а бабы снаружи психуют! В бордель на своих мерсах приехали и давай орать, чтобы им Миланчика выдали. Охрана их не пускает, а вместо Милана Илларион-кровосос вылез. Ларик молоденький совсем — всего сто двадцать восемь годиков. Его в вампирскую нацию обратили аккурат во время съезда партии в тысяча девятьсот девятнадцатом году, и у Ларика немного балалайка съехнутая. Так-то ничего, но порой находит на него, и концерты выдаёт не хуже Милана. Вышел он в чëм мать родила и давай орать: «Женщина — тоже человек! Все вперёд — навстречу Красному Октябрю!» Потом орал, что советские дети не должны болеть поносом, и перед лицом своих товарищей торжественно клялся пересмотреть все фильмы Данелии. Всё психушкой и закончилось.       — Нешто кровососов в психбольницы забирают? — обомлела Ида.       — Да не, не его, а бабьë… У нас психушка недалеко, на соседней улице, а дома похожи, там такой же особнячок. Красавицы-то эти в соболях пьяные уже были, когда Ларика увидали, и решили, что они адрес перепутали и психушка тут, а бордель там. Рванули туда и давай орать: «А подавайте нам мужиков, да похуястее!» А в больничке тоже мужики! Ого-го какие мужики, два санитара — потомки Ильи Муромца. Баб похватали, и всё. Справили, дурынды, Восьмое марта.       — Вроде и жалко…       — Да выпустили их утром. А холодный душ и клизма ещё никому не повредили. Меньше по кабакам будут шляться. Вот мы с тобой сидим? И хорошо сидим. Вот тебе индийский «Солнцедар», вот котлетки по-киевски — в гастрономе брала, а вон Боярский в телевизоре — чем не ресторан?       — Так-то оно так… На Миланчика только посмотреть охота, — сказала Ида.       — А это запросто.       Дуся стала ковыряться в телефоне. На работе её обучили управлять новой сенсорной игрушкой, хотя и получалось пока плохо. На экране две фотографии. На одной чья-то ноздря крупным планом, на другой кусок розовой жопы.       — Ишь ты! Ишь! — Ираида головой качала, удивляясь и восхищаясь.       На самом деле ноздря была Иваныча, а жопа гнома — Варфоломеюшки. Но подругу разочаровывать не хотелось. Дуся ещё по одной разлила и огурчики колечками порезала.       — Ну, вздрогнули. Хватит о мужиках, давай, за баб.