Блаженовские страсти

      Это была любовь с первого взгляда. Так-то любови у Гордея каждый день были, но эта, я вам скажу, особенная. Когда Сашок со своей птичкой свалил, Гордей вдруг затосковал. Пороть-то некого! Сашку Гордей с десяти лет воспитывал, поскольку его непутёвые родители чилдренов только делать умели, а дальше уже неинтересно. Поначалу дед в Сашку ум вкладывал, а после Гордей — он ему дядькой двоюродным приходился или что-то вроде того. И в бордель с собой притащил. А чё, удобно же. Под присмотром — раз, жратвы от пуза — два. И трахаться без предохранения не разрешали — это уже сразу четыре.       А теперь он вроде как и не нужен стал. Сашок о своём сирине свистел с утра до вечера без умолку. Пересвет за ним следить обещал и, оттянув нитку жемчуга на шее, клялся, водя пёрышком по горлу:       — Чтоб мне век в клетке сидеть!       — Для тебя, страуса хуястого, только вольер в зоопарке, — шипел Гордей.       Но если учесть, что бухать Пересвет Сашку отучил, то положиться на него было можно, тем более что у самого Гордея это не получилось. Из Блаженовки они уезжать не собирались — и то хорошо. Сашок на завод устроился, а Пересвет в библиотеку. Самое место после борделя! Гордей побубнил для приличия, Пересвету перо из хвоста выдернул, чтоб не больно лыбился, и рукой махнул.       И чего-то и не то стало. Свалит в город пробздеться, чипсы с луком по привычке купит — зная, что Сашок при виде этой дряни волю теряет, — а отдать некому. Все, с кем оборотень работать начинал, рано или поздно пару себе нашли. За вампиром аж из Франции граф припёрся — на коленях стоял, руку и сердце предлагал, а под мышкой литровая банка свиной крови, чтоб наверняка.       В борделе всё новые да молоденькие работали. Оно понятно — таким, как Гордей с Евстигнеем, никогда замены не найдёшь. Кентавр только копыто из стойла покажет, так если не стояк, то обморок гарантирован. Там не токмо размер, но ещё и умение врождённое. Гордей — персона не менее важная, а ему вдруг всё неохота стало, даже секс надоел. Плюнул он и ушёл. Полкоттеджика снял на окраине и в автомастерскую устроился — благо мужик рукастый, не тока членом трясти умел. Иваныч расстроился поначалу, горы золотые обещал, но впустую.       Гордей дома ремонт сам сделал, мебелишку там, чего попроще. Оборотни выпендрёж не любят, это вам не эльфы, которые позолотой каждый гвоздь покрывают, им хрусталя с ковролинами до лампады. Главное, чтобы холодильник рядом с диваном и санузел рядышком. Пару себе искать Гордей не торопился. Из леса никого не приводил и в городе не знакомился. Девушки велись на видного, плечистого оборотня, и мужики, что раньше любили с ним время проводить, тоже шастать повадились.       — Не работаю больше, — отрезал Гордей и захлопывал дверь.       Особо озабоченные всё не унимались и надоели до усрачки.       — Больно разборчив стал, — смеялся Сашок, когда в гости забегал. — Раньше не шибко привередничал. Женись да успокойся. Волчики пойдут — девки, мальчики…       — Сам женись, — как-то буркнул Гордей.       — А если…       — Отстань!       — А вдруг…       — Отвали по-хорошему!       — А взаймы дашь?       Гордей рявкнул так, что Сашку как ветром сдуло. Но ненадолго. Через пару дней поздно вечером Сашок снова постучал в дверь. Стопудово денег опять просить. Пересвет, умница, всю получку отбирал, а Сашке выдавал кой-чего… только на те чипсы и хватало. Гордей уже кукиш хотел под нос сунуть, но Сашок опередил.       — Во, видал? — спросил вместо приветствия и за спину себе показал.       А там китаёза маячил. В белых кроссовках. Гордей бровь выгнул:       — Это что за дружба народов? На кой ты сюда эту «мэйд ин Чайна» приволок?       — Не-а, это «мэйд ин Джапан». Иошиюки.       — Чё-чё? Какие ещё юки?       — Зовут его Иошиюки, — хохотнул Сашок. — Ну чего скалишься? Турист он, от своей группы отстал, заблудился. Вещей нет, а телефон сел. И гостиница далеко, куда его ещё? Пусть у тебя заночует.       — Ну ты додумался, — отмер Гордей. — Ты его ещё к Иванычу отведи. Самое место, ага! Такси возьми и отвези в отель.       — Я бы отвёз, да денег нету — пернатый мой, сука, всё забирает. На дом копим, — ляпнул Сашок и заулыбался. — Чтоб с бассейном. А к нам ему нельзя, Пересвет ревнючий, сразу шипеть начнёт. Тут соседка за солью зашла, так он разобиделся — полночи на дубу проспал. Я её и пальцем ни-ни, сама сиськами трясти начала, а мне оно и не надо! Отвези его сам, а, чего тебе, жалко? Или в участок… Я к этим не пойду! Я у них и так… Короче, не пойду, и всё! Заходи, Юки, не бойся!       Джапанчик в освещённую прихожую вошёл, тут же ладошки сложил и давай кланяться, как заведённый. Гордей рот разинул. Таких он в сувенирной лавке видал, только махоньких. На полочках в ряд стояли, и все в расписных кимоношках, а из чёрных паричков палочки с висюльками. Сашкин куклёныш в джинсах, правда, в курточке цветастой. Волосы чернющие и причёска странная — сзади коротко, спереди длинно. Кожа фарфоровая, губки — чисто коралл, а глаза… Тут у Гордея при всём желании словарного запаса бы не хватило, чтоб описать, и он обошёлся обычным:       — Бля-а-а…       — Вот и я о том! — обрадованно поддержал Сашок.       Глазюки большие, миндалевидные, а взгляд — ну словно в озеро затягивал. В чёрное, асфальтовое. Ресницы прямые и длинные, как стрелы. И ещё скулы такие…       — Сё холёсё? — спросил японец мелодичным голосом, и Гордей едва сдержался, чтоб не взвыть.       — Ты где взял такого?       — Да говорю же — от своих отстал. Их тут днём целая шобла бегала, и все с фотоаппаратами. Меня тоже пощёлкали, — похвалился Сашок. — Они шкатулок и матрёх накупили и в гостиницу поехали. А этот отстал — видать, отлить бегал. Я его спрашиваю, а он всё своё стрекочет: «Сё холёсё». Я, кроме имени, ничего не разобрал. Вы тут это… Покорми его, что ли…       — А если он узнает, что я волк?       — Ну и что? Думаешь, в Японии своих, что ли, нет? Я слыхал, у них шестихвостые лисы есть. Хорошо, наверно, летом мух гонять.       — И чем его кормить? — спросил Гордей. — У меня роллов нет.       — Зато у тебя васаби есть — я видел, как ты покупал. Вот и дай ему с пельмешками. У них в Японии тоже пельмени жрут. И спят на полу. У тебя блох нету?       Гордей опомнился от разглядывания, в руки себя взял и подтолкнул Сашку к выходу.       — Ладно, дуй домой, а то попугайчик твой говорящий заждался, поди. Топай, топай, без тебя блох поищем. Как его, говоришь?       — Иошиюки.       — Ну блин…       — Скажи спасибо, что не Херанука Поебалу, — заржал Сашок. — Зови его Юки. А ты не бойся, — обратился он к япончику. — Гор не кусается — разве что залижет до смерти.       Гордей выпнул младшего и к юноше повернулся. Тот снова ладошки сложил, и Гордей вдруг тоже, не зная зачем. Японец поклонился, и он… и опять японец… и снова он… и… Гордей задолбался первым.       — Юки, значит, — подытожил он. — Красивое имя.       Юноша словно понял, что комплимент. Ресницами взмахнул, улыбнулся уголочками розового ротика…       — Пиздец, — с чувством выдохнул Гордей, хватаясь за сердце.       — Пизьдесь, — нежно повторил мальчик.

***

      Хорошо, что Гордей мужик чистоплотный и хозяйственный, хоть и шлюха бывшая. Дома чисто и холодильник полный. Гордей этому только обрадовался, потому как ни в какую гостиницу иностранного туриста везти и не собирался. Когда ещё такое чудо-юдо в его берлоге окажется. Гордей в шкафу порылся и синий шёлковый халат вытащил — на спине золотые драконы в хризантемах.       — Дарил тут один, — объяснил он, будто оправдываясь. — Ну, дарят иногда. А это халат — кимоно по-вашему. Ты, наверное, помыться хочешь, весь день по Блаженовке небось шлялся. Бери, бери! — кивнул он удивлённому япончику. — Можешь насовсем взять — я такой фасон не ношу. Вот полотенце чистое, остальное в ванной найдёшь. Сам-то разберёшься?       Юки взял халат и полотенце — снова откланялся. Гордей по кастрюлям пошарил, щей плеснул от души, разогрел, сметаны шмякнул. Сала с горчицей двух видов, бородинского порезал. Чтоб красавчик не говорил потом, будто в Блаженовке принимать не умеют. В башке почесал и бутылку водки вытащил. Крякнул, убрал и розовое шампанское достал — ещё один подарок от особо романтичного клиента. Под щи самое то!       Когда Юки из ванной вышел, у Гордея снова дыхание перехватило. Синяя ткань переливалась, обтекая тело, извивались на бёдрах и плечах золотые драконы, кожа словно светилась. Статуэтка фарфоровая! Да что там… Слоновая кость! Жемчуг заморский! Гордей пялился в открытую, жадно впитывал мелочи — хрупкие ключицы в вырезе халата, родинка крошечная на шее, в талии запросто двумя руками обхватить, и розовые пятки, которыми Юки шлёпал по полу.       Гордей спохватился — у него тапок отродясь не было. К ящику метнулся, достал вязаные носочки. Не, не подарок — сам у бабульки купил, узор ему понравился. Юки на табуреточке, Гордей перед ним на одно колено, аки рыцарь какой. Ножку в лапы свои взял. Мягонькая, пальчики крохотульные, ноготки перламутровые. Юки смутился, ногу протянул, и Гордей торопливо носок надел. За вторую взялся, опять не утерпел — нежную пяточку погладил, по щиколотке пальцем провёл.       — Пизьдесь? — тихо чирикнул Юки.       — Понял, понял! Садись к столу, пока не остыло.       Наверно, Юки проголодался, потому что и суп ел, и мясо, а про палочки свои и не вспоминал. Вилкой шуровал, словно с ней и родился. Гордей на противоположном конце стола как вилку с куском мяса ко рту поднёс, так с открытым ртом и просидел. А едва его гость тарелку отодвинул, молча поднялся и на руки подхватил.       — Не бойся, глупыха, я аккуратненько… — прошептал Гордей. — Ты такой — я ж помру… Чуть-чуть совсем… на полшишечки…       Юки смотрел удивлённо. Залопотал было что-то, но затих. Гордей ловко пояс развязал и рукой по телу провёл.       — Я таких только в неприличных снах видел.       Осторожно приник к губам и тут же отодвинулся, но Юки вздохнул, обхватил руками за шею и сам поцеловал.       — Стрекозка японская, обнять-то страшно… — восхищённо выдохнул Гордей и лобызнул в шейку. — Кожа какая, сосочки розовые…       Лизнул маленькое пятнышко.       — А пузико мягкое…       Чмок в пупок.       — И гладенький везде, не натрогаться…       И в косточку на бедре.       — Пизьдесь, — выдохнул мальчик и поплыл. Дышал прерывисто, губки облизывал.       — Ах ты конфетка моя! А сладкий, а нежный… Дай попочку поцелую. До чего же милая у тебя попочка!       Переворачивал на живот, гладил упругие ягодицы и нацеловывал. Юки тёрся пахом о постель, постанывал, что-то стрекотал — Гордею показалось даже, что япончик по-русски забалакал. Отмахнулся, делом занялся. Хотелось Юки себя во всей красе показать.       И показал ведь! Даже с блаженовским мэром так не старался.       Юки со всхлипами ловил воздух, пытался коснуться члена, но Гордей не давал, перехватывая руки. Залюбил Юки так, что тот едва сознание не терял. Сам-то чуть не потерялся. Забылся, в голос завыл. Хорошо хоть, в процессе не перекинулся — сдержался в последний момент.       Толкнулся в последний раз, кончил, содрогаясь и стиснув зубы, чтобы в голос не завыть. Перевернул Юки на спину и припал ртом к исстрадавшемуся отростку. Юки, уже не понимая, что к чему, схватил Гордея за волосы и, изогнувшись, излился ему в рот.       — Всю жизнь о таком мечтал, веришь? — мурлыкал Гордей. Если волки вообще мурлыкать способны. Юки к себе прижимал, выпустить не мог. — Попочка у тебя такая… К нам хозяин консервного завода хаживал, так я в его дыру «ау» кричал и эхо ждал. А у тебя… Да у тебя всё невозможное! Весь такой… И смотришь так… Жаль, не понимаешь ничего. — Гордей внезапно приподнялся над Юки. — Слышь, оставайся у меня? На руках носить буду. Я тебя даже на себе покатаю, как Ивана-царевича. Я здоровый знаешь какой!       Юки ни слова не понимал, но кивал и сонно улыбался.       — Устроимся, у меня припасено кой-чего. Суши вертеть научусь, а тебя капусту научу солить да по-русски говорить. Сам тоже выучусь. Давай я тебя утром в гостиницу отвезу — скажешь, чтобы без тебя ехали… Не понимаешь, да? У меня в телефоне переводчик есть — разберёмся с утреца.

***

      Гордей проснулся рано. Долго разглядывал, любуясь, спящего Юки, отвёл прядь волос с лица, и япончик пошевелился. Губками коралловыми причмокнул, тоненький носик сморщил и… на чистейшем русском, хрипловатым со сна голосом произнёс:       — Ещё минуточку…       Рука Гордея в воздухе зависла. Он аж приподнялся, к Юки приник, решив, что ослышался. Но тот зарылся в подушки, продолжая безмятежно сопеть. И тут позвонили в дверь.       Беззвучно матерясь, Гордей накрыл Юки одеялом и поплёлся к двери. На пороге стоял Сашок.       — Что ж тебе, придурку, не спится? — зашипел Гордей. — Воскресенье же!       Сашок хмыкнул, оглядывая его:       — Гор, слышь… Ну дай десять штук, а, мне не хватает.       — Прям сейчас? — ухмыльнулся Гордей.       — Дашь или нет?       — Дам, дам… Погоди — вынесу.       Скрылся и через минуту вышел в трусах. Улыбающийся Сашок только руку протянул… и оказался впечатан в стену.       — Ну колись, племянничек, кто этот парень?       — Так Юки…       — Хуюки! — Гордей схватил Сашку за промежность. — За идиота меня держишь? Говори — или будешь перед своей птахой одним яйцом звенеть.       Сашок глазами было захлопал непонимающе и всхрипнул, когда рука Гордея чуть сильнее сжалась, а глаза опасно-жёлтым вспыхнули.       — Ладно, ладно! — взмолился он. — Ну что, в самом деле. Короче… Он тут у одной бабульки комнату снимает. Ко мне подвалил как-то…       — Ну!       — Юрой его зовут. Он японец наполовину — мать у него русская. Путешествует, типа автостопом. Деньги кончаются — устраивается куда-нить. Говорит, абрикосы здесь собирал. Ну и пристал: познакомь да познакомь… Он тебя видал где-то, но подходить побоялся, ты ж в последнее время злой как чёрт. Да отпусти мои яйца! За свои держись!       Гордей хватку ослабил.       — И что дальше?       — А что дальше… Тебе же всегда такие нравились. Ты ещё в общине фильмы японские смотрел и дрочил втихаря, а я подглядывал, — Сашок гоготнул. — Ну я Юрке и сказал, чтоб закосил под иностранца. Чтобы ты уж наверняка повёлся.       — Тебе-то это зачем?       — Да деньги нужны, ё-моё! Ты рычишь всё, а после секса всегда добрый. Я и пришёл пораньше. Пересвет получку у меня отбирает, а я очень моноколесо хочу. В магазине скидки последний день. Гор, ну не будь падлой, подкинь десятку!       Гордей вздохнул:       — Детский сад — штаны на лямках! Ремня бы тебе по заду, а не денег. С сирином договорюсь — буду приходящим воспитателем. И за что тебя Пересвет только терпит?

***

      Юки сидел на постели, потирая заспанные глаза. Увидел Гордея — заулыбался.       — Сё холёсё?       — Осень холёсё, — согласился Гордей. — Ты матери-то хоть иногда звонишь, засранец? Небось волнуется?       — Ничего не волнуется, я всегда звоню! — возмущённо-звонко выпалил Юки и осёкся. Ойкнул и рот руками зажал.       Вскочил вдруг и рванул к двери в чём мать родила. Но оборотень-то быстрее и ловче, перехватил у двери, с хохотом унёс обратно в комнату.       — Пусти, пусти! — бился Юки и, поняв, что не вырвется, спрятал лицо у Гордея на груди. — Как ты… Как догадался?       — Догадался! — фыркнул Гордей. — Ты ещё вчера себя выдал. Ну вы и намудрили, хитрецы! — Он приподнял юношу за подбородок и заглянул в глаза. — Я правда тебе понравился?       Юки-Юра вздохнул:       — Очень! Я видел, как ты на базаре с каким-то быдлом сцепился, который бабку пихнул. Одной рукой его поднял и в мусорку посадил. Я на месте чуть не описался от восторга. Мне всегда очень оборотня хотелось, а как увидал… Понял, что другого не хочу. Саша сказал, чтобы я под настоящего японца закосил. С нашим братом-то попроще, а тут вроде иностранец. А ты… Ты вчера такой был… такой… — И снова счастливый вздох испустил. — Никто так со мной ещё не был. Я думал, ликантропы дикие, яростные, а ты!       — Ну извини, что надежд не оправдал…       — Да ты что — наоборот! — вскинулся Юра. — Это просто незабываемо было. — И глаза блаженно закатил.        — А чего ты вчера щебетал на японском?       — Да я японского и не знаю, — признался Юра. — И папульку своего в глаза не видывал — мама меня нагуляла в юности. По паспорту — Юрий Егоров. А я ещё в детстве всем детям врал, что мой папа — японский император, и городил всякое «сикоку-мусюку». Все верили. А тут… — Он вздохнул и выбрался из объятий Гордея. — Мне уйти, да?       — Это с какого перепугу? — удивился Гордей.       — Ну, обманул ведь. Тоже… надежд не оправдал.       — Оправдал, оправдал, — заверил Гордей, укладывая Юки-Юру обратно в постель. — Можешь не сомневаться. Только про автостоп свой забудь! Всё, лягушонок-путешественник, нагулялся.       Но Юра упёрся ладонью ему в грудь и с надеждой в глаза заглянул:       — И что же… И не сердишься? И не выгонишь?       — И не сержусь, и не выгоню.       — А покатать обещал? Покатаешь?       Гордей только головой закрутил:       — Ещё один детский сад! Везёт мне просто!