Сладость или гадость?

Если условно отметить терпение канцелярской резинкой, натянутой между пальцами до предела, то лопнет она ожидаемо и оставит красный след на одной из сторон, что яро её тянула. Надобность создавать напряжение в растянутой резинке Тэхёна подкупала выявлением своей выносливости в пределах внутреннего дворика с парочкой качелей и навеса для велосипедов. Поначалу Тэхён выслеживает досужую собачонку, что осмелилась посягнуть на его уличные сланцы, запрятав их хорошенько в барбарисовые кусты старушки из дома напротив. Может быть, он даже простил несмышлёного пса, но разодранное колючками лицо и руки горели мелкими беспорядочными царапинами. Несколькими днями позже подозреваемый оставляет мешанину грязи и травы перед ступеньками тэхенова дома, и похоже это скорее на куличики, отчего закрадываются чуть иные сомнения по поводу обидчика, но возвращается к старой версии после того, как с утра перед походом в магазин обнаруживает на коврике лужу. Не дождливую, потому что дождя уже не было больше недели и явно не от излишне политых цветов под козырьком. Когда Тэхён возвращается домой, неприятности под дверью не обнаруживает, потому что кто-то услужливо засыпал её песком, хорошенько прихлопнув маленькими ладошками, что видно по сырым отпечаткам. Значит, у вредного пса есть сообщник. С вечера Тэхён прогуливается по дворику, оценивая потенциальную угрозу, невзначай заводит беседу с мужчиной, который был его учителем математики в начальной школе, не пакостил ли кто-нибудь перед его домом, и вопрос подхватывает его жена, милая, плотная по комплекции женщина. Собак, оказывается, в их дворе не водится, не беря в учёт болонку госпожи Чой. — В четвёртый дом на прошлой неделе заселилась семья, может, тебе стоит спросить у них? — советует соседка, и прежде чем Тэхён успевает кивнуть и попрощаться, на него ссыпаются рядовые вопросы и похвалы: начиная от учёбы в универе до восторгов, как же Тэхён подрос и как окрепли его плечи, став шире и мужественнее. — Наверняка, девушкам спокойно вздохнуть не даёшь? — Извините, мне пора. Не выяснили ещё ведущие психологи, почему непричастным до его воспитания людям так интересна личная жизнь. Советы по завоеванию девичьих сердец прилагаются. А у Тэхёна зрачки до песчинок сужаются и скрипят зубы, потому что взгляды на слабый пол вывернуты наизнанку, предпочтение пало на руки покрепче и желательно на его талии. Но пока он сосредоточен на поиске похитителя своего душевного спокойствия. Остаётся не самый приятный осадок к полудню субботы. И дело не в задержавшемся автобусе и вот-вот грозившемся залить асфальт ливне из кружившей ещё ночью тучи. Тэхён даже не сразу понимает, парит от накалённого воздуха или его бешенства при виде дохлой, выпотрошенной мыши на первой ступеньке. Мазки крови уже запеклись на шерсти, которую перебирает ветер, видимо, животное нашло смерть под колёсами велосипеда, нежели его препарировали на крыльце. Во всяком случае, Тэхён готов разобраться, а мышь брезгливо сбрасывает мыском кроссовка. Вряд ли это можно расценить ритуальным подношением. Тэхён ужинает вяло, без аппетита, перебирая лекции по классической философии так же сухо, как остывшую в стаканчике лапшу. Время стремится к девяти вечера, в доме синяя темнота, которая бывает лишь во время грозы и опасливая предосторожность в виде нескольких круглых свечей — дом не новый, проводку лучше беречь во время штормового буйства, да и с огнём спокойнее. Глядеть через оранжевое пламя вглубь своего сознания, опустошённого на всякие мысли и поиски себя в бесконечно огромном мире. Это то спокойствие, которого хочется после тяжелого дня или плотного обеда, запитого лишним стаканом колы со льдом, только потому что по акции. Тэхён едва ли не засыпает, медленно водя пальцем через юркий огонёк. В полудрёме усталость позволяет размякнуть и поддаться тихому голосу из телевизора, вещающему оранжевый уровень до завтрашнего утра. Пусть хоть конец света — застревает в голове мысль, а следом колючие мурашки прошивают вдоль позвоночника. За входной дверью раздаются копошение. Далёкое от шороха листьев в кронах деревьев или барабанящего по крыше дождя. Тэхён крадётся на носках, в руках телефон для уверенности и на всякий случай остатки мясной нарезки, чтобы задобрить поганца, а после хорошенько провести мордой по коврику, где была оставлена лужица мочи неоднократно. Застилающий обзор дождь размывает всякую картинку за окном. Оставаясь незамеченным, Тэхён вворачивает себя в кокон из занавески, семенит к двери и протирает рукавом водолазки глазок, в который глядит с трепетом и разрывающим восторгом. Ожидания слегка иные — собачонка порядком крупнее ожидаемой, на ней прозрачный дождевик и синяя кепка, закрывающая лицо ребёнка. Заметная суета выдает его дрожащие ручонки, коими он набирает из игрушечного ведёрка сухой мелкий песок и рассыпает его лопаткой по порогу с похвальной осторожностью, чтобы Тэхён наверняка вступил, как только откроет дверь. Нажимает на дверную ручку Тэхён тихо, чтобы не спугнуть мальца, досыпающего песок уже из ведёрка, несколько раз постукивая по нему. — Я тебе сейчас уши надеру! — рычит громко Тэхён, успевая схватить мальчишку за капюшон дождевика. Но вместо того, чтобы разрыдаться и просить прощения не рассказывать родителям, малец хорошенько пинает Тэхёна под колено, размахивает яро кулачками и дует без того пухлые щёки, пыхтя и угрожая разделаться. — А Чонгуки надерёт тебе уши, — серьёзно заявляет мальчик и выворачивается ловко, выскальзывая из рукавов дождевика. Всю свою, на вскидку, пятилетнюю взрослость демонстрирует высунутым языком и убегает так быстро, скользя по мокрой траве, что Тэхён не успевает разглядеть направление в стене воды. — И Чонгуки твоему достанется, — чувствуя поражение, Тэхён закрывает дверь, — мелкий засранец. Не существовало дальше исключительных дней на пакости неугомонного засранца, желающего доброго утра водой из игрушечного бластера. Его долг взяться из ниоткуда чуть ли не засветло, оставить следы гадких своих деяний и убежать в уже выслеженном направлении. Собачонка действительно оказался из четвёртого дома, переехали из Пусана, и, видимо, традиция там такая – раздражать соседей через несколько домов. Судя по всему, спуску он не даёт только Тэхёну, который неконфликтный вовсе и дико терпеливый, вынашивает злобу в себе, даже когда об окно разбивается яичная скорлупа, только скорлупа, видимо, после утреннего омлета, а вечером на пороге полуразложившийся крот или бельё госпожи Чой, подкинутое с удивительной расчётливостью, чтобы Тэхён попался за разглядыванием безразмерного бюстгальтера. Когда в пятницу вечером хотелось бы выпить вместе с Чимином и Хосоком — бывшими одноклассниками, Тэхён отдраивает порог своего дома от кетчупа. И это первый звоночек к пониманию того, что детей он терпеть не может и даёт оправдание своей ориентации — завести этих маленьких исчадий на сатанистских батарейках они физически не смогут. Чимин перезванивает сам, торопит, сообщая, что стынет пицца, которую приготовил он сам, и это не было бы странным, если бы Чимин готовил в принципе, а не сидел на шее Хосока. Они как бы вместе. По крайней мере, односторонне убеждён в этом Чимин, в данный момент раздражительно делающий замечание о непунктуальности. А пока Тэхён пыхтит, забираясь в свои безразмерные штаны, Чимин решает не откладывать разговоры о работе и рассказывает, какого милашку перевели в его группу. Чимин воспитатель. Тэхён сначала смеялся, а потом понял, что, в отличие от него, у Чимина есть некоторая власть над хоббитами. Ангельское воплощение с огромными глазами, у мальчишки длинные чёрные ресницы и немного бесформенные розовые губы — Тэхёна бы вот-вот вывернуло, это всё же ребёнок. — Тебе все дети милы, чёртов педофил, а мой сучёныш отыгрывается на мне. Есть какие-то советы по воспитанию? Чимин хохочет в своей обыденной манере, наверняка ещё лежит на полу или ногах Хосока, дергая шнурок с капюшона толстовки. — Почему бы тебе просто не поговорить с его родителями? — Я их не встречал, — мямлит Тэхён. К родителям не идёт, потому что стыдно в своём бессилии против мелкого. — Кажется, за ним сейчас приглядывает брат, не уверен, но для отца слишком молод. Я видел издалека, — предупреждает Тэхён, прерывая сразу поток вопросов, но на один Чимин осмеливается. — Симпатичный? — Не знаю! — Тэхён завязывает шнурок и резво покидает дом в предвкушении, что вечером он будет спокоен за своё душевное равновесие. — Ты меня вообще слушаешь? Меня гнобит пятилетка! Есть дети говнюки, а этот просто на вершине! — Пф-ф, — Чимин забрызгал бы ухо слюнями, если бы стоял рядом. Хосок подхватывает его смех, Тэхён был прав однажды — эти твари нашли свои пары, пусть и одна тварь отрицает. Тэхён уже на улице, перепрыгивает высыхающие лужи в направлении навеса, где бросил свой велосипед сегодня днём. Проталкивается через узкий проход, передвигает самокат с кисточками на руле и очищает путь от сломанных скейтов и нескольких формочек из песочницы, которые почему-то не в ней. — Ты преувеличиваешь, — подаёт голос Чимин через трубку и выжидает тишину, которой Тэхён не привык заполнять разговоры с ним. — Что-то случилось, Тэхён? — Я убью его! — и отключается. Решимость в сжатых губах, сведённые на переносице брови и желание постучать в дверь испачканным носком кроссовка, как это делает мелкий в своих резиновых сапожках. Удерживает малое — Тэхён ещё не опустился до ужаснейшего в его жизни пятилетнего мальчишки. Он почти бежит в четвёртый дом, сильно сжимая лямки рюкзака, где закуски и ещё немного выпивки для их мальчишника. Тэхён яростно вжимает в поцарапанную кнопку звонка палец, что вскоре белеет, как и его лицо, когда со щеколды снимается задвижка и дверь распахивается. И вместо того чтобы предъявить на раскрытых ладонях орудие, спустившее колесо велосипеда, необдуманно оставленное на месте потенциального преступления, Тэхён не против спустить штаны прежде, чем неясная мысль генерирует заговор Вселенной на его приговорённое уничтожение тем, кто "Чонгуки тебе уши надерёт". Чонгуки оказывается, по правде, симпатичным, и ему чертовски идёт чёрная футболка с принтом NASA, поверх которой заметно маленький голубой халат с заячьими ушами. У Тэхёна немеет язык. Это катастрофа. — Так что, говоришь, Танни наделал?