До Луны и обратно

Ржавый много чего о себе не знал — как оказалось. Быть в курсе некоторых открытий, свалившихся на него за последний месяц, он и вовсе не хотел; но раз уж они обнаружились, никуда не денешься. Да и что, в общем-то, такого? Он делал вещи и похуже, чем его нынешнее занятие, и понимал это головой, но легче не становилось — а руки меж тем замёрзли уже так, что пальцы покраснели и чуть ли не перестали разгибаться. — Вот же блядь. Снег у дороги был весь грязный. Чтобы добраться до свежего, пришлось перелезать через отбойник, в камыши, торчащие сухими дурами на крутых подступах к реке. Ржавый выругался себе под нос, вытер сопли рукавом куртки и, присев на приглянувшейся полянке меж талых проплешин, стал грести снег в пакет. — Сеня! А чё штаны-то не снял? Не успел, что ли? Ржавый обернулся через плечо: Топор как раз перекинул вторую ногу через отбойник и уселся на нём спиной к трассе. Корыто стояло позади с открытым капотом, но пар оттуда уже не валил. Только вот Топор не выглядел спокойнее, чем пятнадцать минут назад. — Тебя, блядь, не спросил, — пробубнил Ржавый себе под нос. Пакет забился доверху. Ржавый старательно примял снег внутри поплотнее, поднялся с кортов и вскарабкался обратно на обочину, к Топору, который разглядывал его передвижения с нездоровым интересом. Так, что даже закурить, походу, забыл. — Это чё такое? — Топор выразительно глянул на пакет. — Сень, ты за компанию тоже закипел? Жар тебе будем ща сбивать? — Нахуй иди, — огрызнулся Ржавый. — И покурить дай. — На. — Топор сунул ему в зубы сигарету и подпалил зажигалкой. — Угомонился, наконец? Ржавый молча опёрся локтями на отбойник, отвернувшись к трассе. После поворота на Красносельск их нагнал и прилип намертво чёрный «Мерс». Он не шёл на обгон, не вымаргивал, а тупо висел на хвосте, пока Ржавый сидел как на иголках. Пару раз Топор посоветовал Ржавому не вертеться и не очковать, а потом со всей дури долбанул рукой по торпеде над воздуховодом и вдавил газ в пол. «Мерс» превратился в чёрную точку вдалеке. А корыто, чтоб его, затарахтело и обросло облаком густого белого пара. Вот тогда-то Ржавый и ляпнул про поезд, который бы точно не закипел. В ответ Топор выматерился так, как Ржавый от него ещё не слышал. Досталось и Ржавому, и его бате, и матери; замолчав, Топор перевел дух, тормознул тачку на обочине за мостом, вывернул регулятор кондея до упора и хлопнул дверью. Ржавый остался в салоне — пялиться на поднятый капот. Его колотило от нервов; пар никак не рассеивался, а «Мерс» наверняка был уже очень близко. Печка жарила так, что Ржавый начал потеть. Отстегнувшись, он сунул руку в сумку и нащупал на дне биту — если из «Мерса» полезут братки, просто так он не сдастся. Прохладная тяжесть рукоятки в ладони немного успокаивала; в салон заглянул Топор, отключил печку и задержался взглядом на Ржавом, но говорить ничего не стал. Мимо них проехала фура, стоявшая до того в кармане на перегоне от Красносельска до Коптевки — Ржавый приметил её и запомнил. Прижавшись щекой к подголовнику, он уставился назад: в их сторону трасса была пустая, по встречке шарахнули друг за другом две тачки, и на том движение затихло. Перехватив биту, Ржавый вытер взмокшую ладонь о треники и шумно вздохнул, когда знакомый «Мерс» вынырнул из-за пригорка на дороге. Поднятый капот закрывал Топора целиком: раз корыто закипело, значит, раньше чем минут через пятнадцать в раскалённый термостат не сунешься. И не заведёшься. Сжимая биту в кулаке, Ржавый смотрел, как приближался «Мерс», и напрягся ещё сильнее, когда тот притормозил рядом. Сердце застучало часто и гулко — вот же дебил, поверил, что у них всё получится. Что никто не будет его искать. Что он просто свалит из города и доедет до Москвы с Топором, который врубил на трассе пятую передачу и положил ладонь ему на коленку, будто делал так всегда. И с ёбаными этими розами на заднем сиденье, которые лучше было бы поставить в воду или придумать что-то, чтоб они не загнулись. Стекло со стороны пассажира в «Мерсе» поехало вниз. Ржавый нащупал ручку на двери и медленно потянул её на себя, толкнул локтем, приоткрывая как можно тише: из «Мерса» выходить никто, похоже, пока не собирался. — Эй, брат, тебе помочь надо чем? Голос у водилы звучал с акцентом. Ржавый вгляделся внутрь салона: оттуда на дымящееся корыто смотрел мордатый чебурек, заросший бородой по самые щеки. Наторговал, походу, на рынке, на хорошую, хоть и старую тачку и золотые часы с перстнями на левой руке. — Да ща она остынет, и поедем, — громко ответил ему Топор. — Спасибо, брат! Ржавый выпустил биту, и та глухо стукнулась об пол. У него тряслись руки; «Мерс» укатил по трассе, а Топор сунулся в салон, раскрыв водительскую дверь, и весело загоготал: — Чё, пересрал, Сенька? Розы. Они лежали на заднем сиденье без воды. Ржавый стиснул кулаки, переждал, как мог, нестерпимый приступ желания двинуть Топору, да посильнее, выдернул из отсека на двери смятый пакет, в котором Ренат припёр с заправки в Сызрани пирожки с мясом, и выскочил на обочину. И грёб в камышах за трассой снег, пока, как выразился Топор, весь не посинел. И как Топор вообще, сука такая, умудрялся ржать и зубоскалить? Как будто это не ему распороли брюхо и располосовали пол-лица. Вот же мудак. Ржавый затянулся папиросой поглубже, засверлив глазами раздолбанную церковь на той стороне трассы. Она стояла на отшибе, без купола, с голыми кирпичными стенами — вся штукатурка с них давно осыпалась. На крыше росли кусты. Рядом не было ни деревни, ни других развалюх: одна занесённая снегом подъездная дорога и линия электропередач на покосившихся деревянных столбах, тянущаяся из ёбаного ниоткуда в ёбаное никуда. Глаза у Ржавого уже начало резать от однообразной белизны впереди, а хабарик всё никак не скуривался. Топор пошевелился на отбойнике, неловко спрыгнул с него, держась за живот, и лукаво подмигнул Ржавому: — Давай в тачку шуруй. Заболеешь ещё, что с тобой делать тогда? — А со здоровым чё? — Много чего, — Топор мечтательно осклабился, окинув Сеню выразительным взглядом. — Сечёшь? Улыбку Ржавый задавить не сумел. И злиться на Топора за шутки, которыми тот сыпал некстати, тоже не смог. Он подобрал пакет со снегом, перемахнул на обочину и погрёб к тачке. Та уже остыла; Топор залез в салон, вытер руки грязной тряпкой и осторожно провернул ключ в замке зажигания. Корыто загудело и завелось, забренчало радио, а из печки потянуло тёплым воздухом. Ржавый засунул розы в пакет и обвязал ручками потуже — Топор следил за этими манипуляциями молча, но на морде у него ясно отпечатался вопрос. — Ты ж мог из речки набрать воды, — наконец сказал он. — Не дошёл дотуда. — Ржавый сунул букет за спинку водительского кресла и положил рядом биту. — Чё с брюхом у тебя? Болит? Посмотреть дашь? — Да там заклеено ж всё. — Топор потянулся за ремнем, поморщившись. — Забей пока. До отеля доедем и посмотрим. Таблетки только подкинь мне. Лекарства заняли целый пакет. Ржавый копался в них, пока Топор выруливал на трассу; обезболивающее нашлось не сразу. Он сунул Топору зелёное колесо «Кеторола» на ладони, и Топор, вместо того чтобы забрать таблетку по-человечески, потянул его руку к своему рту. В ладонь Ржавого раньше никогда не целовали. А Топор именно так и сделал, подцепив тёплыми губами таблетку и звонко чмокнув ровно по центру. — Ща бы водички. — Снегом зажри. — Мудак ты рыжий. В следующий раз отгрызу цаплю твою нахрен. Ржавому хотелось разного: подсунуть руку опять Топору, или чтобы Топор помацал коленку, или чтобы гостиница, про которую тот говорил, появилась на трассе прямо сейчас. Они бы целовались сначала, а потом Топор трогал бы его за хуй и прижимал спиной к стенке. Зря Ржавый об этом подумал. Треники хоть и были свободные, но в езде с мучительно взбухшим болтом приятного оказалось мало. Ржавый поёрзал на сиденье, отодвинул кресло и опустил спинку, и его тут же потянуло в сон. Мотор гудел мерно и ровно; под колёсами шумела дорога, и музыка стала почти не бесячая. — Ты чё, спать собрался? Увесистый шлепок ладонью по коленке выдернул Ржавого из кайфовой дрёмы. Он разлепил глаза и повернул голову к Топору — тот возмущённо покосился на него и уставился на трассу впереди. — Закемарил чуток. — Во рту пересохло, и Ржавый сам уже подумал о том, чтоб сожрать снег из пакета. — Базарить надо тогда. Отрублюсь же опять. — Ну так базарь. — Топор прицепился на хвост «ПАЗику», тошнящемуся перед ними. — Смотри, рухлядь какая. Чё его не списали-то к хуям уже? Из обласканного Топором автобуса на них тоскливо посмотрели прилипшие к окну пассажиры: тётка в меховой шапке и сухой мужик с пропитой рожей. Между ними торчала мелкая девчонка — с розовыми щеками, стиснутыми туго завязанным капюшоном. Она была такая же кислая, как её соседи. Надутая, того и гляди лопнет. Ржавому стало смешно, и он хмыкнул себе под нос: — Да чё ты гундишь? Обгони, и всё тут. — Умный типа, да? Ща за руль тогда сядешь, — пригрозил ему Топор. — Ты вообще водить-то умеешь? Автобус медленно проплыл по правому борту, а потом остался позади: тарахтящий в чёрном облаке дизельного дыма. — Да чё тут уметь? — спросил Ржавый. — Три педали и ручка эта. — То есть не умеешь. — Случая не было. Топор скосил на него тёмный хитрый взгляд: — Я тебе устрою случай. Только термостат новый поставим. Рожа у Топора стала ещё хитрее. Хотя куда уж? Они проехали указатель на Троицкий Сунгур — Ржавый никогда не был так далеко от дома. С каждым новым дорожным знаком, отсчитывающим километры до городов, названия которых он видел на картах и слышал в новостях, внутри поднималось мутное чувство, от которого холодели пальцы, и хотелось то ли быстрее ехать, то ли выскочить на шоссе и бежать рядом с тачкой, загребая снег, то ли остановиться и орать. — А со старым чё? Снял? — А чё с ним ещё делать. — Топор широко зевнул и тряхнул башкой так, что патлы выскочили из-за ушей, и Ржавого закошмарило заправить эти кудри обратно, но он сдержался и не стал гомосятничать. — Снял к хуям. Придётся заскочить по пути в запчасти. Можно и без термостата, но движок жалко. Я ж его только поменял недавно. Новенький, блестит ещё весь. А этот термостат, сука. Чёт я забыл про него, хотел же раскрутить и глянуть, чё там. Он вообще барахлил уже, но тут чё-то, — Топор запнулся, посмотрел на Ржавого и осторожно улыбнулся. — Не до того, короче, было. — Понял. Ржавый не знал, что ещё сказать. Он ведь с Топором ещё не разговаривал подолгу — так, чтобы не драться и не гнать друг на друга. Про мать его, может, да и по мелочам урывками: а тут им было ехать вместе ещё хрен знает сколько часов. Ржавый не умел трепаться не за дело; он вообще как-то больше молчал по жизни, вопросов лишних никому не задавал и отвечал, только если спрашивали прямо. Повисла неудобная тишина, а Топор опять потянулся к его коленке и погладил её. — Ты говорил, у тебя дед на заводе работал, — Ржавый злился, что слова выходят из него туго, как из собаки, вдруг научившейся говорить. — А я его помню. Строгий, походу, был, да? — Да пиздец, — Топор оживился, заулыбавшись, и приглушил музыку. — Жестил страшно. Я его до усрачки боялся, пока малой был. — Чё, лупил тебя, что ли? — Подзатыльники отвешивал, чуть что не так. Батя-то всё разрешал, ну, ему ваще похуй было, где я, чё я делаю, главное, чтоб домой только жопу раз в сутки притаскивал пожрать и поспать, ну и школу сильно не прогуливал, а с дедом такое нихуя не прокатывало. — Топор коротко хмыкнул, помолчал чуток и со смехом в голосе продолжил: — Вспомнил ща вот чё. Мне лет четырнадцать было, пацаны постарше припёрли пивас во двор, ну а мне чё, первый раз бухло попробовал, много ж не надо. Ужрался, короче, в говно, еле, блядь, ногами шевелил. Дотащился до хаты, по-тихому старался, чтоб дед не проснулся — а он, блядь, на пороге уже стоит, злой, пиздец. Дорога наматывалась на колёса широким полотном. Ржавый быстро нарисовал у себя в башке мелкого Топора с фотки в паспорте: лопоухого, стриженого, корявого, как вся школота. Вот он торчит сутулой забориной в закутке между квартирами, а дверной проём в хату распирает стрёмный дед. Без руки или без ноги, или без того и другого разом. Косматый, с набыченной мордой — вот, значит, в кого Топор такой бешеный. Уж наверняка не в батю, который давал делать, чё хочется. — А дальше, блядь, картина. Ты представь себе ща получше, Сень. — Топор похлопал Ржавого по коленке и подпихнул пальцы ему под ляжку. — Он меня за шкирдак и через всю хату волоком. Молча, ни слова, бля. Он сильный был, пиздец, не рыпнешься. Если б у него все грабли целы были, убил бы, наверное, нахуй. Ну и вот, затащил он меня на балкон. И суёт, блядь, мне в руки ведро. Знаешь, такое железное, на десять, сука, литров? И я стою в обнимку с этим ведром и не знаю, чё дальше, уже думаю, ща как он вышвырнет меня нахуй с пятого этажа, только вот ведро-то мне тогда зачем? Его отпустить надо или с ним лететь? А он смотрит и молчит. У меня пиздец, наверное, рожа была зассавшая тогда. Я протрезвел, сука, за минуту, помирать-то пиздец как не хочется. Ржавый уставился на Топора, не отдупляя, смеяться ему или охуевать от воспитательных методов дикого старика. Сравнивать было не с кем: где живёт дед по матери, Ржавый не знал, а батин папаша спился и откинулся в наркологичке так давно, что никто его уже и не вспоминал. И если Топор в первый раз нажрался с корешами, то Ржавого споил отец. Надрался до горячки, в очередной раз сорвался на зашуганной жене, приложил заступившегося за неё Ржавого о кухонный шкаф и, завидев кровь, которая залила сыну лицо, не придумал ничего лучше, чем полечить его водкой. Ржавый обрывками помнил, как трещала и кружилась башка, как его выворачивало наизнанку над толчком и как утром батя орал матери, чтоб она оформила им опохмелиться и свалила к хуям со своей зарёванной мордой. — И я всё думал, бля, а чё делать-то? Чё ему говорить? — щёки у Топора упрямо ползли к ушам, и он с трудом сдерживал рвущийся ржач: — И ведро это, сука, ебучее. Короче, я его нацепил себе на голову. И сказал деду, что всё, к запуску я готов. Смех у Топора был пиздец каким заразительным. Ржавого даже попустило слегонца, и он заулыбался, глядя на хохочущего в лобовуху Рената — от трассы тот не отвлекался, только стрельнул коротко глазами и шумно перевел дыхание: — И вот тогда дед сам прихуел. У него одна рука была с протезом, тяжёлым таким, из жёлтого пластика, как ща его помню — вот он этим протезом ёбнул по ведру и сказал, чтоб я сел и подумал, чё я не так сделал. А я ему сразу: «Ну, напился, больше не буду, дед, прости». А он говорит, типа, плохо ты подумал, Ренат, думай ещё. Топор замолчал, перестав улыбаться, и Ржавый решил его не подгонять. Он покрутил головой: по обе стороны от трассы тянулись заснеженные поля. Справа, на горизонте, из печных труб пёр клубами дым. Дома, разбросанные на возвышении, чернели спичечными головками. Вдоль обочины замелькали деревья, и Ржавый посмотрел вперёд, туда, где на фоне смыкавшегося клином леса вдруг вырос бетонный указатель: три столба, морда Ленина в пшенице и лентах, красные буквы на перекладине у земли. «Ульяновская область». Ржавый моргнул, и указатель пропал из виду. В колонках зашумело: сквозь одну радиостанцию пробивалась другая, и Ржавый подкрутил ручку, настраивая магнитолу с выпуска новостей на песни. — И чё, долго ты так сидел? Ржавый пропустил пару станций, где пели по-русски. Понятные слова сейчас отвлекали, и он остановился на том радио, где не смог разобрать ни одного, хоть никогда и не слушал музыку на пиндосском. — Да хуй знает. Долго, наверное. Дед потом сам с меня это ведро снял и повёл чаем отпаивать. — Топор опустил ладонь на ручник, но переключать скорость не стал. — И сказал мне, что в ведро блевать надо было, если приспичит, а не на бошку цеплять. И рассмеялся. Я сначала не догнал, думал, он кашляет, прикинь? Он же такой, знаешь, был всегда. Ну, мрачный такой, базарил мало, не шутил совсем. Мамка моя говорит, что он бабку очень любил, а она померла рано. — Ржавому показалось, что у Топора даже голос дрогнул. — Хуёво, короче, деду без неё было. Он замолчал, и салон корыта заполнило тихое бренчание радио, шум дороги за окнами и глухой, ровный гул движка. Ржавый не представлял, каково это: когда без кого-то хуёво так, что ржать больше не можешь. Если б что случилось с матерью, батя надыбал бы себе новую бабу, а если б он откинулся сам, Ржавый и жалеть бы не стал. Он перебрал в голове соседей, которые орали друг на друга за стенкой, вспомнил бухие разборки на хате у Родионова, материны сериалы: самый лютый пиздец всегда заканчивался свадьбами. А потом — Ржавый и сам не знал, как это вышло, — его вышвырнуло мыслями в зассаный падик панельки, где он прижимался лбом к мокрому от пота виску Топора и держал ладонь поверх его руки, скользкой от крови. Испуганный, готовый грызть зубами чугунную батарею, чтоб только не разрыдаться позорно от страха за Рената. — Знаешь, чё самое тупое. — Топор зачесал кудрявые патлы, сжал их в кулаке, отпустил, выдохнув сквозь стиснутые зубы, и заговорил быстрее, глядя неотрывно на трассу: — Сука ты, блядь, Сеня. Ты когда кинуть меня решил, я себе, блядь, места найти не мог. Свинтил с больнички, приехал, сука, домой. Лежал, блядь, еблом в подушку и орал в неё. Нахуй тебя, блядь. — Он стиснул руль крепче, до заскрипевшей кожи на ободе. — Да пиздуй куда хочешь, сука ты рыжая. Гордый, блядь, дохуя нашёлся. — Блядь, — Ржавого аж скрутило оттого, что Топор опять съезжал с катушек, как по раскатанной ледяной горке. — Блядь. Топор. — Я! Тебе! Не! Топор! Блядь! Взгляд у него стал стеклянный. И бешеный. Каждое слово Топор отбивал кулаком по пластику торпеды, а у Ржавого перед глазами замелькали картинки: они врезаются в фуру, вылетают на встречку, в кювет, в отбойник, в ёбаный нахуй. — Сука, бля. — Топор вдруг крутанул руль вправо, загасил движок так резко, что Ржавого дёрнуло ремнём безопасности поперёк груди и по брюху, совсем рядом заревела густым гудком ушедшая налево фура, а корыто, проехав с десяток метров, заглохло в кармане у отбойника. — Я это ёбаное ведро нашёл на балконе, блядь. Да посмотри ты, блядь, на меня! Ржавый упёрся рукой в бардачок. С трудом вздохнул, поморщившись от боли — шофёр Бледного отпиздил его так, что бока до сих пор болели, стоило только задеть лишний раз. Иногда Сеня забывал о них, но сейчас ремень сдавил точно по битому. Продышавшись, он обернулся к Ренату: вот так, может, и выглядел его дед, когда сам Топор готовился обделаться в штаны. Перекошенная морда, красные щёки, сведённые до резкой складки на переносице брови. Ржавый это уже видел, но он устал, он заебался за последние сутки настолько, что не мог уже ни бежать, ни бить по морде. — Я в нём, сука, всю ночь просидел. Всё думал, блядь, что мне с тобой делать. Ты доволен, блядь? Ты думаешь мне, бля, не страшно? Меня тоже трясёт от этого ёбаного дерьма, только я, блядь, молчу и не дёргаюсь. — Топор выдернул ремень из замка, оттолкнул Ржавого назад и придавил его к спинке кресла, схватив за ворот куртки. — Это чё за истерика была на мосту? Выскочил, блядь, прыгать в камышах этих ебучих, сука, у сраной речки, а мне нихуя не пояснил, за каким хером, — он зашипел, будто от боли, и перестал, наконец, надрывать глотку. — Я думал, ты опять меня кинуть хотел. Да хуй с тобой, Сеня, вали ты нахуй. Только, блядь. Блядь. Не могу я. — Да чё ты не можешь? — Ржавый перехватил его руку своей, стиснул крепко, собираясь отодрать её от себя, но взгляд у Топора стал такой невыносимый, что Ржавого изнутри окатило болезненной тревогой, и это Сеня, конечно Сеня, а не Ржавый из гаражей, раскрыл свою пачку и позвал Топора по имени: — Ренат. — Да нихуя я не могу. Топор отвернулся. Разжал пальцы и отпустил Ржавого, но Сеня схватил его за плечи. Бывало же и хуёвее. В подъезде, где из Топора натекла лужа крови. Во дворе, когда Ржавый чуть не свалил в Нижний один. У деда Топора — вот у него с женой случился совсем пиздец. А Сеня с Ренатом тупо заглохли с подохшим термостатом на обочине трассы, но никто ведь не помер. Сеня потянулся к Ренату, сунул морду в растрёпанные кудри, вдохнул поглубже и крепко обнял. Он понятия не имел, сколько они проторчали вот так — может, и дольше, чем Топор сидел с ведром на башке. А может, не больше пары минут. Но Рената попустило. Ржавый это почуял нутром, руками, всем телом почуял. — Надо попробовать завестись, — Топор задышал осторожно, вдыхая часто и понемногу, и Ржавый нахмурился, вспомнив, как его самого сдавило ремнем безопасности прямо по брюху. — За Кузнецком сервис есть. За час доедем. Хуёво без термостата-то. Ржавый придержал Топора, чтоб тот не рыпался резко. Подцепил свободной рукой футболку и потянул подол кверху: по центру белого пластыря, которым Ренату заклеили бок, отчётливо проступили три красные точки. — Пару дней покровит и затянется. — Топор одёрнул футболку и, поморщившись, уселся в кресле прямо. — В больничке сказали. Всё путём. С первого раза корыто не завелось. Топор принялся уговаривать тачку ласковыми, и на третий поворот ключа движок подцепился и зарычал на холостых оборотах. Довольно улыбнувшись, Ренат погладил руль и выкатился на трассу; очередной указатель обещал сто пятьдесят километров до Пензы, триста — до Саранска и дохуя и больше — до Москвы. — Если у сервиса твоего есть чё приличное рядом перекантоваться, тормознём там, — сказал Ржавый. — Покемаришь хоть пару часов. С термостатом сам разберусь. Судя по выражению морды, Топор хотел возразить, но Ржавый не дал ему открыть рот. — Без базара. Ты дрыхнешь, я латаю тачку, хаваем, хуярим дальше. Ты мне чё, ваще не доверяешь? Думаешь, я твое корыто угоню? Или сбегу в сраный, блядь, Саранск? Топор покосился на него очень мрачно. А потом, помолчав, улыбнулся и со вкусом припечатал: — Надо было, блядь, тебя оставить в тех камышах. Сеня.