До Луны и обратно

За Кузнецком повалил крупный и частый снег. Дворники херачили по лобовухе как ошпаренные, едва успевая стирать тающую кашу. Вдали горизонт затянуло сплошной завесой, и трасса слилась с небом в плотной белой пелене. На указателях про запчасти ничего не писали, но Ржавый видел значок гостиницы пару километров назад, и теперь она мелькнула по правому борту — облепленная фурами со всех сторон. Останавливаться Топор не стал, выходит, ещё не доехали. Он трепался всю дорогу от Сунгура до Кузнецка: рассказывал про деда, который давал ему порулить ещё в детстве, усадив на колени, чтоб голова торчала над баранкой. На его шахе стояла приблуда для инвалидов, так что ездить он мог и без руки, а обе ноги у него были на месте. Ржавый удивился, но Топор лучше знал, скольких конечностей не хватало родному деду. — Да это всё выдумали, бля. — Ренат нахмурился, сбросив скорость до сотки: тачку впереди занесло на повороте. — Ну, ты как думаешь, как бы он один тогда жил? Без рук, без ног, без коляски, на пятом этаже? — Чёт я не подумал про это, — Ржавый пожал плечами и вгляделся вдаль, надеясь, что там появится обещанный Топором сервис. — Долго ехать-то ещё? — Да чё ты всё жалом водишь? — строго спросил Топор. — Сиди и не вертись мне тут. Как доедем, первый узнаешь. — Тебе западло прямо ответить? Граблю убери с меня. — Хлебало закрой. — Мне, может, не дышать ещё? — Ржавый подумал о том, что надо скинуть клешню Топора нахрен, но она, как назло, сдвинулась с коленки выше. — Пиздец, блядь, ты деспот сраный. — Не, ты дыши. — Даже в трениках с начёсом Ржавому казалось, что Ренат лапает его за голую ляжку. — Только молча. Пиздишь много. — Это я, блядь, много пизжу? — Ржавый дёрнулся в кресле, и зря — теперь рука Топора соскользнула прямиком ему между ног. Он подавился воздухом: от возмущения, конечно, а вовсе не оттого, что Ренат надавил ему на затвердевший хуй. — У тебя вообще, сука, приёмник твой не закрывается. — Хуйло, — коротко высказался Топор. — Мудак, — не остался в долгу Ржавый. Топор многозначительно хмыкнул, но продолжать базар не стал. Ржавый сцепил зубы: Ренат наглаживал его так беспалевно и настырно, что в башке мутилось. Застряв между «ещё» и «хватит, блядь», Сеня скосил глаза на Рената. Тот уставился на дорогу и задышал так тяжело, будто это ему гоняли лысого. Он, может, и шоссе-то уже перед собой не видел. — Погоди, — Ржавый оттащил наглую граблю в сторону, — с-сука. Мы ж на трассе, блядь. — Тогда в окно, бля, отвернись. — Топор больно сжал его коленку, а потом схватился обеими руками за руль. — Или свали назад. И не пялься на меня. — Да как ты ещё сам от себя-то не охуел? Ехать обложенным запретами Ржавый не хотел, а уж терпилой он и вовсе не был. Упрямая морда Рената просила кирпича, и Ржавый собрался повторить вопрос — но не успел. — Приехали, — сказал Топор. Сервис был большой. С шестью боксами, в которые легко пролезали фуры, и пристройкой под синей крышей справа. Ренат свернул на парковку, пропустил вырулившего из крайнего створа дальнобоя и тормознул корыто у крыльца пристройки, под крупной вывеской с надписью «Кафе». — Иди узнай, чё там с номерами у них. — Он отстегнул ремень, поморщившись. — Ты куда колёса сунул? — На. — Ржавый впихнул ему в руки пакет. — А ты чё, в тачке сидеть собрался? Топор ответил не сразу, зажевав горсть таблеток — Сеня даже не успел сосчитать, сколько он вытряхнул на ладонь. И еле сдержался, чтоб опять не полезть Ренату под майку. Не должно же так болеть зашитое брюхо, что колёса жрут горстями? Топор был бледный, а тёмные круги под глазами у него обрисовались ещё заметнее. — Я в сервис зайду. — Какой, бля, сервис? Ржавый выпрыгнул из тачки вслед за ним. Топор не ждал и не оборачивался; мокрый снег ебашил прямо в морду, и Сеня натянул капюшон поглубже. — Ты чё, не слышал меня? — он схватил Рената за плечо, чтоб тот перестал переть товарняком по накатанным рельсам. — Мы о чём с тобой договорились, блядь? Ты валишь спать, а я разбираюсь с тачкой. Это чё за выкрутасы такие? — Это когда мы договорились? — Топор раздражённо сгреб пятернёй патлы, которые ветер бросил ему поперёк морды, и уставился на Сеню тяжёлым взглядом. — Я те сказал, что надо было тебя в камышах оставить, а чё ты там себе навыдумывал, я не ебу ваще. Иди койку поищи. — Я тебе не шестёрка, блядь, — выругался Ржавый, грубо оттолкнув его от себя, — чтоб по твоей указке бегать. Хочешь ковыряться с тачкой сам — валяй. Только я никуда, сука, не побегу щас. — Ладно, — голос у Рената нехорошо дрогнул, но орать он не стал. — Делай чё хочешь. Несколько секунд Ржавый смотрел ему в спину. Топор почесал к открытому боксу; навстречу ему вышел рабочий в спецовке. Чётче всего было бы забить сейчас на термостат и койку и пойти хавать в кафе, и пускай Топор ебётся с корытом сам. Но Ржавый решил подождать ещё чуток. Он присел на ступени и закурил, наблюдая за Топором: тот махнул рукой в сторону тачки, и рабочий кивнул на бокс. Мол, заезжай. Пальцы Рената мазнули мимо ручки корыта, когда он потянулся открывать, и Ржавый вгляделся сквозь снегопад в его морду — Топор нахмурился, заморгал часто и дёрнул заново. Хуёво ему, выходит, было. — Сука. Ржавый затушил сигарету о бетонную ступень. Его разрывало надвое — не по-пацански это, ходить за Топором, как нянька. Если этот мудак не доверил ему даже плёвое дело, чего с ним носиться? Но брюхо Топору продырявили из-за Сени. И не мог он спокойно смотреть, как тот жрёт колёса, держится за пузо и выёбывается, козлина, когда надо лежать пластом в койке. Сплюнув в мусорку, Ржавый зашёл в бокс. Ренат уже торчал под открытым капотом: рабочий принёс новенький термостат, распаковал его и свалил. Облюбовав раздолбанный офисный стул без спинки и одного подлокотника, Сеня устроился в глубине бокса — на случай, если Топор отключится и хлопнется на пол. Но Ренат ковырялся в движке и не падал, только вытирал лоб ладонью и останавливался пару раз, тяжело опираясь обеими руками о кузов, и с каждой минутой Ржавый бесился всё сильнее. — Ты долго ещё отсвечивать будешь? — Топор резко захлопнул капот. — Я тебя, блядь, русским языком просил: найди койку. Ржавый неохотно слез со стула. Надо было ответить, что просил он нихуя не по-человечески, или заехать по щам, но потная морда Топора побледнела уже до синевы. Промолчав, Сеня отчалил из бокса в снежный пиздец на улице. Когда он спрашивал в гостинице номер на двоих, Топор замаячил за дверью рецепции, но заходить не торопился — мрачно сгорбился на ступеньках и закурил. — Вот, последний остался свободный, ждал вас, — пухлая тётка за стойкой забрала у Сени паспорт и шустро перепечатала инфу в комп. — С дороги покушать если захотите, у нас в кафе котлеты есть, пирожки свежие, сами их печём. Гуляш наваристый, манты, всё как дома. — У меня дома манты эти ваши не лепили, — сказал ей Ржавый. Тётка ничем не провинилась, но Сеню бесил уже и гуляш, и сосиски, и Топор, который вырос у него за плечом и протянул паспорт. — Вот и попробуйте их, — тётка неодобрительно посмотрела на Ржавого, вздохнула и переключилась на Топора, едва прочитав его имя. — Нравится мне имя такое, «Ренат». Сын у меня тоже Ренат, сверстник ваш, а старшего Рустамом зовут. Дальше тётка спросила что-то не по-русски. Ржавый сгрёб свой паспорт со стойки и отсчитал бабло, пока Топор отвечал на татарской тарабарщине — шпарил он не так споро, как тётка, и вставлял иногда русские слова, по которым Сеня сделал вывод, что с языком предков дела у него так себе. Но тётка, походу, осталась довольна болтовнёй, а Топор и вовсе повеселел по итогам базара. — Я пожрать схожу. Ржавый привстал на узкой койке, куда он успел улечься, пока Ренат отмывал в сортире вымазанные в машинном масле и грязи руки. Топор охуел уже во все края, и Сеня подскочил к нему, захлопнул с силой дверь, которую Ренат успел открыть, и впечатал его спиной в жалобно скрипнувшее полотно. — Это чё, блядь, такое? — он держал Топора крепко, как мог, не давая вырваться. — Ты мне чё сказал, мудила? «До отеля доедем и посмотрим» — помнишь, блядь, такое? Ты сколько ещё собрался шляться с дерьмом этим на брюхе? — Отъебись, — прорычал Топор. — Если ты нихуя не хочешь делать, как тебя просят, с какого хуя я тебя слушать должен? — Иди в койку, блядь. Живо. Топор хоть и был здоровым, но Ржавый ухитрился оттеснить его к кровати. Потасовка вышла короткая: Сеня подсёк Рената под коленкой, свалил жопой на койку и, вцепившись в подол футболки, натянул её Топору на голову, чтоб тот перестал беситься. — Сука ты ёбаная, — заорал из-под тряпки Ренат. — Блядь, да чё ты привязался-то ко мне?! Ржавый убрал от него руки. Вывернувшись из футболки, Топор шваркнул её на пол — злой, растрёпанный, голый по пояс, яростно отплёвывающийся от забившихся в рот волос. Он больше не орал, только тяжело дышал через рот и сжимал пальцами пушистое покрывало «под зебру», застилавшее койку. И пялился на Ржавого снизу вверх. Сеня помнил, что нужно проверить повязку на его пузе и поменять её на свежую, если Топор додумался взять с собой бинты и пластырь. Но когда Ренат отлепил правую руку от матраса и схватился за резинку Сениных треников, Сеня всё нахрен забыл. Он толкнул Топора ладонью в грудь, и тот сдвинулся назад, так и не отцепившись от штанов, и потому Ржавому ничего не оставалось, кроме как залезть на матрас коленками. Он был весь ещё одетый: в свитере, в футболке, майке и трениках, — а на Ренате остались одни только армейские штаны. Топор пытался то ли содрать с него куртку, то ли стянуть треники вместе с трусами, но получалось хуёво, и Сеня завалил Рената на койку спиной и прижался к его рту, собрав длинные патлы на затылке в кулак. Он не целовался — вгрызался в эти блядские губы, кусал за язык, и Топор отвечал тем же. Лапал под свитером, царапал ногтями кожу и мычал Сене в рот, прижимаясь стояком к его заднице. У Сени кровь стучала в башке. Он зацепился пальцами за липкий край пластыря, удерживающего повязку на боку Топора, и дёрнулся вверх, чтоб не давить на брюхо, но Ренат толкнул его обратно, втираясь твёрдым хуем между ног. — Сука. — Он перехватил свободной рукой Ржавого за шею и мокро засосал, облизав весь рот языком. — Вот так. Сиди так. И шевелись, блядь. Давай. Это был полный беспредел. Топор прижимал его бёдра вплотную к себе, толкал их вперёд и назад, раскачивая, а у Сени вконец помутился рассудок, потому как, вместо того, чтобы прекратить это, он тёрся жопой о хуй, оттопыривший штаны Рената, скулил, как последняя шавка, запустив руку себе в треники, и впадал в извращённый, сдавливающий яйца ужас от того, что весь этот пиздец творился средь бела дня в гостинице, переполненной дальнобоями. — Дрянь ты рыжая, — глухо застонал Ренат, стиснув Ржавого крепче. — Блядь. Сеня. Блядь. Сеня еле успел заткнуть Топора поцелуем — иначе их бы услышали за стенкой. Под его раздвинутыми ногами Ренат резко вздрогнул, вцепился в ляжку и выдохнул с протяжным стоном. Приподнявшись, Сеня уставился на раскрасневшуюся морду Топора: тот дышал тяжело, закрыв глаза. Нижняя губа влажно блестела, и Ржавому так захотелось потрогать её, сунуть палец в приоткрытый рот, между зубов, что аж рука заныла. Судорожно сглотнув, Сеня приспустил треники. Он гонял в кулаке хуй, не отрывая взгляда от Топора. Его трясло, и пришлось зажать рот самому себе. Он прокусил ребро ладони, обкончав Ренату живот и грудь. И прижался лбом к его плечу, согнувшись и вздрагивая от кайфа. — Пиздец, — язык ворочался с трудом, сердце колотилось как бешеное, но Сеня все-таки заставил себя поднять голову и посмотреть на Топора. — Ренат. Ну чё? Ты как, а? — Не помер ещё, не надейся. — Ренат пошевелился, смачно поцеловал Сеню в губы и провёл обеими ладонями от его висков назад, убирая отросшие волосы со лба. — А чё ты патлатый-то такой, а, Сень? У вас чё, можно так? Это по понятиям ваще? — Тебя чё не устраивает, я не понял? Ржавый попытался выкрутиться, но Топор не отпустил его и сгрёб обратно сосаться. Сеня ничего против этого и не имел. Он решил только не давить больше Ренату на брюхо и отвалился к стене, потянув Топора следом — и тут же пожалел, потому как приземлился на ушибленный бок. — Бля. Погоди, — Ренат болезненно выдохнул и улёгся снова на спину. — Давай так. — Не. Всё. Харе, — Сеня осторожно сполз с него. — Лежи. Я ща всё сделаю. У тебя ж есть всё с собой? — Всё — это что? — непонятливо нахмурился Ренат. — Гондоны, что ли? — Да какие, блядь, гондоны? Зачем Топору понадобились резинки, Сеня думать не стал. Он огляделся в поисках сумки, которую Топор захватил из тачки, и присел перед ней на корты. Внутри спортивки всё перемешалось: провода, бумажки, банка «Жигулёвского», смятые пачки сигарет, диски без боксов и носки. Под слоями барахла аккуратно, как в магазе, лежали выглаженные шмотки. Но ни бинтов, ни пластырей, ни антисептика в сумке не нашлось. — Я в аптеку сгоняю. — Сеня поднялся на ноги и посмотрел на Рената: тот содрал пластырь и задумчиво тыкал пальцем вдоль краёв шва, щедро замазанного зелёнкой. — Есть же тут аптека, да? — Ну они ж здесь не передохли все ещё как-то. — Топор попытался приклеить повязку обратно, но она отпала, едва он зашевелился и уселся на койке. — Я с тобой схожу. — Не сходишь, — Сеня упрямо покачал головой. — Лежи тут. Я сам. — У меня не в ноге дырка эта, бля, — огрызнулся Ренат. — Я ходить могу. И ты ваще сам знаешь, куда идти? Вот же баран. Ржавый помолчал, глядя, как Топор борется с отклеивающимся пластырем: перевес был явно не на его стороне. Проиграв битву, Ренат раздражённо оторвал повязку, скомкал и бросил на койку. И поморщился, подобрав футболку с пола. — Найди мне там трусы чистые, а, Сень? Он крикнул это из сортира, врубив воду — отмывал, видать, с брюха подсохшую кончу. От мыслей об этом хуй у Сени опять мучительно затвердел, и пришлось поправлять бунтующее хозяйство в портках. Он бросил Ренату трусы, когда тот вернулся в комнату. Морда у Топора хоть и зарумянилась после выкрутасов в койке, но здоровее выглядеть не стала; вылезая из штанины, он пошатнулся и не наебнулся только потому, что Сеня ухватил его под локоть. — Я тебя как человека, бля, прошу, Ренат, — Сеня зашарил свободной рукой по карманам треников, — отлежись. Не свалю я никуда. Ну мне чё, паспорт тебе оставить? Ну на, блядь. Потрёпанный документ нашёлся в правом. Сеня прижал его к голой груди Топора, запоздало догоняя, как это всё по-мудацки выглядит: вот он стоит посреди номера в гостинице на трассе между Тольятти и Москвой, держится за пацанскую сиську и предлагает отобрать паспорт. — Да не надо мне. — Топор нахмурился и накрыл его ладонь своей. — Я подожду. Потом пожрём. Ладно? — Ладно. — Сеня кивнул, потянув руку назад, и Ренат отпустил его, но отходить не стал. — Я быстро. Всё, что Сеня чувствовал, никак не укладывалось в голове. Ренат постоял рядом ещё чуток, а потом заправил лохмы за уши знакомым движением и молча улёгся на койку поверх покрывала. Натянув куртку и шапку, Ржавый выскочил за дверь. Тётка на рецепции сориентировала по аптеке — до полутора километра вглубь села по прямой. На улице снега намело столько, что идти пришлось вдоль обочины просёлочной дороги. Сеня не особо глядел по сторонам, но деревня была какая-то левая. На площади у магазина и аптеки из кирпичного дома торчала башня с полумесяцем на крыше. Топор, походу, завёз его к своим братанам — иначе как ещё объяснишь, что вместо нормальной церкви с крестами и куполом тут построили мечеть? Сеня закутался сильнее в куртку, спасаясь от ветра, который дул как бешеный со стороны поля, покосился ещё разок на башню и нырнул в тёплую аптеку. Он вернулся в гостиницу к часу. Ренат отрубился в койке, как Сеня его и оставил — в одних трусах, на спине, со скомканной повязкой под боком и куском покрывала на половине тела. Замёрз, наверное, и замотался в полосатую тряпку, не просыпаясь, как вышло. Ржавый не стал его будить, но Топор услышал шум и сонно заморгал. Уставился на него, растирая щёки ладонями, и заулыбался так довольно, будто Сеня припёр ему не приблуды из аптеки, а путёвку на море. — У тя чё тут, твои кенты живут, что ли? — сполоснув руки, Ржавый уселся на край койки и стал распаковывать надыбанное. — Зелёнку открой пока. — С чего это ты взял? — спросил Ренат. Зашитая рана на его брюхе была влажная с одного края, но на марле, которой Топор промокнул её, осталась только сукровица. — Так там эта ваша. Мечеть. У магаза. — А мы ща если в следующую дыру заедем, и там церковь будет — это чё тогда, там твои кенты, значит, живут? — Топор базарил чётко, так, что не прикопаешься, и Сеня молча пихнул ему в руку смоченную в зелёнке ватную палочку. — Бля, чё щиплет-то так! Нету тут у меня кентов. И в мечеть я, если чё, не хожу, если ты об этом. И свинину ем. Потому что она, сука, вкусная очень. — Да я понял. — Сеня шмыгнул носом, потёкшим в тепле с морозу, и приладил к Ренату квадратный пластырь, продуманно снабжённый клейкими бортами. Кенты тут жили или нет, но аптека точно оказалась зачётной. — Я тоже, ваще, не хожу. Ну, в церковь. Топор смотрел на него подозрительно долго. Сеня уже подумал, что ляпнул не то — мало ли что Ренату могло не понравиться. Он же ебанутый был на всю свою кудрявую бошку, если уж по-чесноку говорить. — Тебе туда ваще нельзя, — Ренат начал ржать, как тогда, в подъезде, когда Сеня сказал, что он подкатывает яйца к его мамке. — Ты там шипеть начнёшь, сука, и из тебя черти полезут. — Ну ты и мудак, блядь, — выдохнул Ржавый. Он хотел залепить Топору по морде, но тот увернулся, подскочил на койке и спрыгнул с торца на пол, хохоча так, что теперь-то все дальнобои из соседних номеров точно могли ввалиться к ним с претензией. Сеня почти зацепил его у двери, поскользнулся на распотрошенной посреди комнаты сумке и придавил наконец Рената к второй койке. — Кто бы, блядь, говорил, — он уже смеялся сам, отбиваясь от Топора. — Из тебя черти ваще постоянно, сука, лезут, им и случая, блядь, не надо специального для этого. Топор весь раскраснелся от ржача. Кудри разметались по покрывалу. Сеня целовал его до сбившегося дыхания, пока Ренат не отодрал его от себя и не сказал, что они, вообще-то, собирались пойти пожрать. И не начал перечислять все манты, беляши, голубцы, котлеты и сосиски, которые ему обещала тётка с первого этажа. Сене было на них совершенно похрену, но они ведь договорились — и потому возникать он не стал. К тому же сытый Топор наверняка будет добрым и спокойным — ну, хотя бы пару часов. Пока опять не проголодается.