До Луны и обратно

Диван с раскладным, сука, механизмом типа «дельфин», был тяжелым, как целое стадо этих скользких тварей. Ржавый материл сквозь зубы тех, кто купил выставочный образец — если б не они, не пришлось бы переть велюровую скотину через весь зал. Ему, конечно, повезло, что в этот раз их с Матвеевым смены совпали; пару дней назад Сене пришлось разгружать фуру с дохлым и тощим напарником, который больше кряхтел, ныл и халявил, чем помогал. С Матвеевым было куда легче. Он не пытался свалить лишний вес на Ржавого, честно тащил ебаный «Милан», ухватив его за подлокотник, и разве что только чересчур переживал за сохранность груза. — Да пройдем, бля, — Ржавый подставил под жeсткое ребро «Милана» коленку, пока Матвеев затупил между кухонным гарнитуром и хитровыебанной кушеткой с резной спинкой. — Погнали, ну? — Да сейчас разъебeм тут всe нахуй, — ответил ему Матвеев. — Погоди. Ща, я это говно сдвину. «Милан» пришлось временно опустить одним концом на пол. Матвеев отпихнул кушетку в сторону, убрал с дороги мелкий кривоногий стол с крышкой не больше салатницы для новогоднего «Оливье», и дело начало закругляться. Они установили диван на положенное место, подвигав его туда-сюда; под руководством администраторши Ржавый подволок к нему низкий стол и входящие в комплект пуфы. — За обивку не трогай, испачкаешь, — администраторша нудела у него над ухом, сложив руки на груди. — Давай еще направо немного, и пуфик тоже, и чуть к столу его. Вытерев руки об штаны, Ржавый молча выполнил пожелания капризной девицы и отошeл в сторону, чтоб она полюбовалась на результат перемещений и наконец отвалила от него. Сам он не был уверен, что от перестановки пуфа что-то изменилось — вид у мебели, на его взгляд, был не то что бабским, а совершенно пидорским. Кому вообще мог понадобиться голубой диван? Ржавый и близко не смог представить, как в приличной хате появляется такой объект. — Вот теперь отлично, — администраторша обошла диван, цокая каблуками по полу, поправила на столе вазу с вялым букетом из каких-то ромашек и гвоздик и посмотрела на Сеню. — Там за тобой ценник, дай-ка сюда его. Диван стоил как вся зарплата Ржавого за вахту. Два месяца работы, и он смог бы обзавестись голубым «Миланом», это если еще и перестать жрать. Присмотревшись к ценнику повнимательнее, Сеня убедился в том, что глаза ему не соврали — сумма была пятизначной, а стоимость других расцветок полагалось узнавать у администратора. — А чe он дорогой такой? — спросил он, протянув пластиковую табличку девице. — Это точно от него? Администраторша смерила его недоумевающим взглядом. Тщательно нарисованная чeрная бровь на еe загорелом заштукатуренном лице дeрнулась вверх. Опустив ценник на сиденье дивана, она затянула потуже собранные в хвост волосы, поправила на бeдрах узкую чeрную юбку и пожала плечами: — Это итальянский дизайн. Ты его покупать, что ли, собрался? — Да вот ещe, — Ржавый сплюнул бы, но под ногами был намытый пол, а не бетонная стяжка в гаражах на Офицерской. — Всe? Ещe чe надо двигать? — Не надо, — девица подошла к нему и встала рядом, продолжая придирчиво изучать собранную композицию, а потом заговорила быстро и тихо, будто боялась, что еe услышат или не дадут закончить: — Да хрен его знает, почему он такой дорогой. Торчишь весь день на каблуках, рассказываешь про эти диваны, а им всe не то. А красный есть? А вот такой же, но с другими подушками? Вы знаете, у меня персиковые стены, этот вариант совсем не подойдет, а может быть лучше кожаный взять, белый? Да какая разница, блин. Берите любой, я домой хочу. Ржавый молча кивнул. Голубой диван, здоровенный, как плюшевый атомоход, вызывал у него невыносимое желание прилечь, подсунуть под голову итальянскую подушку и отрубиться. За неделю на жесткой, скрипящей, неудобной койке в общаге он отлежал все рeбра; от шкафов, столов, диванов и кресел ныли мышцы, и за все семь дней у него получилось съездить к Ренату в больничку только один раз. Матвей согласился подменить его на полдня, и Сеня сорвался в город на первом автобусе, вспомнив только у станции метро, что посещения начинаются с десяти. Топор, конечно, сказал, что он лошара. На больничных харчах Ренат отъелся и перестал выглядеть больным: от пореза на щеке осталась только тонкая полоса, затянутая розовой кожей, а со шва на пузе сняли повязку. Ржавому так не хотелось уезжать, что хоть приковывай себя к батарее; он, может, и трепался с Ренатом каждый вечер по мобилке, но этого было мало. По дороге в общагу Сеня улыбался тупо и счастливо; пассажиры в маршрутке от его довольной рожи становились ещe мрачнее, но Ржавому было на них насрать. Рената обещали выписать во вторник после обеда, и теперь Сене оставалось ждать почти совсем ничего: вторник наступил семь с лишним часов назад, а ночная смена заканчивалась через двадцать минут. Ржавый планировал поспать чуток в общаге и ехать за Топором, чтоб он не мыкался один в метро — в душных вагонах после больнички ему могло стать хуeво, да и тащить сумку со шмотками, когда брюхо только зажило, точно не стоило. — Чего завис, братан? — Вернувший на место кушетку и столик Матвеев шутливо толкнул его плечом и уставился на уходящую по проходу между комодами и диванами администраторшу. — Жопа зачeтная у неe, скажи, а? — Пойдeт. Ржавый особо не задумывался над ответом, выдав первое, что пришло в голову. Жопа администраторши, как и вся она целиком, существовали где-то в параллельном мире — там же, где и голубые диваны с резными кушетками. В Москве, почти в самом центре, в больничке чалился Ренат, а жопы и комоды только мешались Сене на пути к нему. — Фигасе, — присвистнул Матвеев. — Пойдет она ему. У тебя там в Тольятти девки посочнее, что ли, были? Эта же прям точно модель. — Мне такие не нравятся. Сеня пожал плечами, глядя на удаляющуюся задницу. Если б эту тeлку увидели его кореши, или, вот, Дамирян — подкатили бы без вопросов. Или, может, зассали при виде бейджа и строгой морды, а потом перетирали за бутылкой беленькой, как ей лучше засадить. И Ржавый бы тоже вставил свои пять копеек, так, чтоб не молчать, а потом присосался бы к стакану и ждал, когда пойдет другой базар. Но в торговом центре не было ни водки, ни других мужиков. А Матвеев слезать с темы явно не собирался. — А какие тебе нравятся? С сиськами побольше? Или наоборот, чтоб как палки со всех сторон были? Тут в шторах и обоях две чики есть — ух, если б не моя, я б с ними замутил. Хочешь, познакомлю? — Да не надо мне, — в подсобке Сеня стащил несвежую спецовку и запихал еe в пакет, пока Матвеев расписывал буфера девиц из торгового зала, и зачем-то ляпнул. — Уже. — А-а. Подцепил кого-то, да? — морда у Матвеева вытянулась, и он аж прицокнул языком, обрадовавшись собственной догадке. — Ну ты быстрый, Сеня. Красава. По пиву, может, а? Расскажешь, чe как. Где ты еe склеил-то? В Москве? С собой привез? — Завтра по пиву, — футболка тоже была грязная, с потными разводами подмышками, но еe пришлось оставить, чтоб не надевать пухан поверх тонкой майки. — Меня рубит, пиздец. Ща спать поеду. — Ну давай, — Матвеев вздохнул, привалившись плечом к стене, и участливо добавил: — Я тебе в смс напишу пару адресов, где можно цветы купить подешевле. К московским девчонкам без букета не вариант ходить, ты ей если меньше десятка роз припрeшь, в морду их тебе кинет. — Как кинет, так и подберeт. Нехуя выпендриваться. — Шаришь, — хохотнул Матвеев. — Ну, до завтра тогда. Ржавый вспомнил, что в корыте так и остались перевязанные проводами розы; теперь они точно сдохли и заледенели. Но девать их было некуда, да и всe равно они бы завяли когда-то. Пожав руку Матвееву, он погреб через парковку к «Газели», в которую уже набивались мужики со смены. Сидячих мест не осталось, и потому пришлось ехать, согнувшись, на нижней ступеньке у выхода, зато из тачки он вышел первым. Прихватив в комнате полотенце и мыло, Сеня запилился в душевую, пока в неe не собралась очередь, послал нахуй особо борзого пацана, который решил, что он моется слишком долго, и был готов добавить кулаком по наглому ебалу — но мужик трусливо заткнулся, встретившись с ним взглядом. На то, чтоб поспать, оставалось меньше пары часов. Сеня выбрал из кучи мятых шмоток, запиханных в тумбочку, футболку почище и стираные треники; носки нашлись из разных пар, но хоть не дырявые и свежие. Сунув мобильник под подушку в компанию пятихаткам, выданным в аванс, Ржавый тут же отрубился — а проснулся оттого, что труба вибрировала будильником. Спать хотелось так люто, будто он и не дрых ни минуты. Уже в Москве, в перегонах между станциями красной ветки, Сеня закемарил и чуть не проехал пересадку, и только морозный воздух на улице взбодрил его окончательно. Ренат ждал его в приeмной на первом этаже. — Я уже все бумажки забрал, — сказал он, помахав перед Ржавым какими-то ксивами. — А ты чего сонный такой, Сень? Ты с ночной, что ли? — С ночной, — Сеня закинул его сумку на плечо и сжал ремень покрепче, когда Ренат потянулся, чтоб отобрать. — Лапы убери. Тебе чe там врачи понаписали? — Да хуйню какую-то, — Топор сморщил нос, но кочевряжиться не стал, и зашагал вместе со Ржавым к выходу. — Нам ща не к метро, Сень. Мать за мной тачку прислала. Хочешь, покатаемся? Я ж могу водиле сказать, что мне не домой надо, а куда-нибудь… ты куда хочешь? — Домой тебя отвезти хочу, — упрямо ответил Сеня. — Потом покатаемся. — Ну началось, — Ренат заулыбался, дeрнув шапку на голове Ржавого так, что она закрыла глаза. — Командир, блять. Сеня стряхнул ладонь Рената со своей башки. Поправил шапку и запоздало сообразил, что ему совсем не захотелось, как раньше, отвесить Ренату по морде за дерзость. Вместо этого он тоже лыбился. И смотрел на Топора, остановившегося на тротуаре в поисках присланной за ним тачки. — Бля, ну она б ещe мерс сюда притащила, — Ренат покрутился, разглядывая припаркованные машины, и потянул Сеню за локоть в сторону. — У них там чe, попроще тачек нет что ли, а? Здрасьте. Марку машины Сеня разглядеть не успел. Он шлeпнулся на заднее вслед за Ренатом, заскрипев ладонями по кожаному сиденью — тачка была дорогая, начищенная внутри до блеска, пахнущая освежителем и пластиком. В такой Ржавый ездил только раз — когда Бледный шуганул его плeткой, забрав от Владимира Леонидовича. Но теперь никто не обещал прикончить Ржавого, не бил по рeбрам, не предлагал криминал: приличный шофер вeз его, как ферзя, на вписку в центре Москвы. — Как у тебя там, на работе? — спросил Ренат. — Да всe путeм, — Ржавый пожал плечами и повернулся к Топору, отвлекшись от проплывающих мимо домов. — Аванс дали вчера. — Зашибись, — Ренат поeрзал и упeрся коленками в спинку сдвинутого вперeд пассажирского сиденья. — Ты только неделю тут, а уже при бабле. Быстро схватываешь. — Ну а чe теряться-то? Ржавый улыбнулся ему — быстро, чтоб водила не засек и не подумал чего лишнего. Он не стал говорить, что аванс, как выразился Матвеев, пересчитав бабло, был нищебродским. Ржавый думал, его хватит на куртку и кроссовки и, может, еще останется чуток на мелкие расходы — но Матвеев, услышав такие планы, посоветовал Сене сходить в комиссионку или спиздить шмотки на рынке. Или, что лучше, купить пива и колбасы и забыть о куртке до следующего аванса. — Баран ты упертый, Сеня, — сказал Топор, когда шофер высадил их у подъезда. — Тебе мамка моя помогла бы найти чe получше. Сидел бы в офисе и винду бухгалтершам перезапускал. — Мне от мамки твоей ничего не надо. — Я ж говорю — баран, — повторил Топор. — За базаром следи. — Рот мне не затыкай. Двери лифта закрылись за ними. Помрачневший Топор ткнул в кнопку и молча сложил руки на груди. Он так ничего и не говорил, пока они ехали до седьмого, а потом гремел ключами, открывая замки на двух дверях — такую линию обороны Ржавый видел разве что в богатых хатах, куда ездил чинить компы. Но квартире мамки Рената они и в подмeтки не годились. — Я пойду мыться, — Топор выудил чистую футболку из своей сумки, покопался на дне и раздобыл свежие треники. — В гостиной телек есть. На кухне тоже. Ржавый хотел было ответить, что он в курсе, но дверь захлопнулась прямо перед его носом. Лезть к Ренату под горячую руку он не стал: глядишь, тот обольется холодной водичкой и выйдет уже спокойным. Разувшись, Сеня заглянул, куда было ближе — в комнату с балконом и зеркалами, которую Топор называл не «большой», как простые люди, а по-мажорному «гостиной». В этой самой «гостиной», под красивой люстрой без рожков и хрусталя, стоял знакомый Сене диван. Когда Ржавый был тут в прошлый раз, до разглядывания интерьеров дело не дошло: он парился из-за Рената и только на него, бледного и обморочного, и смотрел. Теперь время вроде как было, и Сеня от нечего делать огляделся вокруг. В комнате наблюдался полный фарш: два таких же, как диван, кожаных кресла; шкаф с витриной, тумба под телек и здоровенный комод из одного гарнитура; какая-то угловая хренота с часами и выставленными за стеклом кубками. Кубки, ожидаемо, были подписаны именем Рената. За ними торчали медали и грамоты. На средней полке, в рамке, одетый в форму дзюдоистов Топор недовольно смотрел в кадр, насупив табло. Ржавый улыбнулся и хмыкнул — Ренату, походу, страшно не нравилось фоткаться, потому что на другой карточке даже лошадь выглядела счастливее. Настоящая, тeмно-коричневая лошадь с заплетeнной чeлкой и большими темными глазами. Одной рукой Топор держал еe за морду, а второй прижимал к груди кубок. На нижней полке кубков, фоток и медалей не было. Там лежали книги. Название одной из них Ржавый перечитал два раза: «Социальный досуг как инструмент воспитания сознательного гражданина». Наверняка это было связано с лошадьми и дзюдо, а может ещe с походами в библиотеку для внеклассного чтения. Сеня подцепил тонкую книжку и повертел еe в руках — не то что бы ему было интересно, но чем ещe заняться, пока Топор мылся, он не знал. Включать телек он не решился — поломается еще нахрен, объясняйся потом. Мудрeное пособие написала мать Рената. Ржавый удивился, увидев на мягкой обложке «д.с.н., к.п.н. Солаева Е.А.» — хрен разберeшь, что означала шифровка перед фамилией, но в буквах Е и А Елена Анатольевна угадывалась легко. Сеня даже полистал страницы, не вчитываясь, схватывая только заголовки, и не успел пихнуть заумную макулатуру обратно на полку, когда в гостиную заглянул Топор. — Ну, ты меня привeз домой, — Ренат посмотрел на материны сочинения в руках Ржавого, но комментировать никак не стал. — Чe делать будем? Сеня представлял себе этот момент столько раз, что и не сосчитаешь. Когда таскал диваны, когда чистил зубы, когда засыпал после ночной, уткнувшись лицом в тощую подушку, когда ехал в вонючей «Газели» в торговый центр. Он целовался с Ренатом в лифте, стаскивал с него шмотки в коридоре, заваливал на кровать поверх покрывала. Но ни в одном из вариантов он не стоял с книжкой в руках, через целую комнату от Топора, прислонившегося плечом к откосу, и не тупил так мучительно, будто его за хуй к полу приморозило. Может быть, Ренат устал и хотел отдохнуть. Похавать и поспать, или позалипать в телек, или ещe чего-нибудь, что не включало кувыркания в койке. Ржавому вдруг стало стыдно — перед Топором, перед собой и перед книжкой о социальном воспитании сознательных граждан. Потому что, когда он смотрел на Рената, оставалось только бессознательное: подойти, сжать в кулаке растрeпанные и сырые после ванной патлы, по-собачьи сунуть нос под ухо, вдыхая запах мытой кожи. — Хочешь, пожрeм чего-нибудь? — спросил он, сминая книжку в пружинящую под пальцами трубку. — Чe там в холодильнике есть? — Иди посмотри, — Топор пожал плечами. — Может, найдeшь чего. Шустро навернувшееся на язык «я тебе не баба, чтоб еду соображать» Сеня сдержал за зубами. Он отложил книжку и намылил лыжи на кухню, в обход Рената, чувствуя загривком, как тот смотрит вслед. — Не туда идeшь. Ржавый обернулся, нахмурившись. В хате было три, а может, и все четыре комнаты, но где кухня, он точно помнил. — Ты чe мне шутки шутишь тут? — Ты намeков, Сень, совсем не понимаешь, да? — отлепившись от стены, Ренат подошeл поближе и несильно толкнул его назад, прижал лопатками к обоям, пока Сеня, зависнув, попытался догнать смысл этой игры. — Не хочу я жрать. И на кухню не хочу. От низкого, негромкого тона его голоса у Ржавого потяжелело в штанах. Топор мял ему ладонями плечи, собирая в складки застиранный свитер. — Я тоже не хочу, — Сеня потянул Рената к себе за шею, выдохнул в колючие усы, осторожно трогая через футболку выступающий на его животе шов: — У тебя ж ничe не болит? Топор хмыкнул ему в рот. Целоваться, когда никто не мог вломиться в двери и помешать, было так кайфово, что у Ржавого по спине поползли мурашки. Он закрыл глаза, обнимая Рената крепче, щупая его бока и спину, облизывая мягкие губы и прикусывая их зубами, — от этого Топор как-то особенно хорошо вздыхал и сильнее вжимался твeрдым стояком Сене в бедро. Ржавый опомнился, когда живот уже подводило приятной судорогой, — Ренат упeрся ладонью ему в грудь, стукнулся лбом в висок, дыша тяжело и шумно, и молча потянул за руку по коридору. Возникать и сопротивляться Сеня и не думал. В комнате Топора он шлeпнулся на койку, раздвинув коленки пошире, пока Ренат выкручивался из футболки. Ржавый разделся наполовину ещe на пороге — стащил свитер вместе с майкой — и теперь смотрел на Рената снизу вверх, вцепившись в атласное покрывало, чтобы не лапать свой хуй. — Чe портки-то не снял? От вида Топора, усевшегося на корты между его ног, у Ржавого чуть в глазах не потемнело. Он поднял задницу, помогая Ренату стянуть треники, и выпутал левую ногу из штанины. Топор уставился на его бледную ляжку, склонился ниже, мокро поцеловал над коленкой и укусил следом так чувствительно, что Сеня вздрогнул и обхватил ладонью кудрявый черноволосый затылок. Того, что Ренат вдруг легко подастся вперeд, Ржавый никак не ожидал. И что прижмeтся тeплыми губами к его стояку, стиснутому трусами, тоже. — Блядь, — Сеня зажмурился, потому что не мог перестать пялиться на то, как Ренат целует его хуй, пусть даже и через портки. — Блядь, ты чe творишь-то? — Не знаю, — голос Рената прозвучал тихо и упрямо. — Тебе не нравится? Сеня открыл глаза. Тепло между ляжек исчезло: Топор отодвинулся и теперь смотрел ему в глаза. Щеки у Рената пылали густым красным румянцем. — Нравится, — признался Сеня. — Пиздец как нравится. Но он и в самых безумных фантазиях не мог представить то, что Ренат сделал дальше. Если по порядку: сначала оттянул резинку Сениных трусов. Потом залез внутрь рукой, вытащил бодрый хуй, придвинулся совсем близко — и засунул его в свой рот. — Еб твою мать! Сеня подавился собственным стоном. Вцепился обеими руками в простыню, глядя на лохматую голову у себя между ног, попытался дышать — но дышать нормально не получалось. — Маму мою не трогай, — скомканно сказал Ренат, выпустив его хуй изо рта на минутку. — Не буду, — Сеня стиснул зубы, выдыхая сквозь них. — Ты это только, ну? Больше Топор болтать не стал. Он снова сунул за щеку, и Сеня прикусил свой язык — до боли, чтобы хоть как-то удержаться в сознании и не вырубиться от таких заходов. Он смотрел, как его хозяйство ныряет между губ Топора, и это было так охуенно, что башню рубило, как в горячке с перепоя. Нет, ему, конечно, сосали телки, но Ренат с телками ни в какое сравнение не шел, и от этого Ржавого крыло еще больше. Рот Топора был горячим и мокрым. Он зажмурил глаза, слушая, как хлюпают слюни и как Ренат тяжело дышит, засасывая его хуй. Ноги у Ржавого затряслись ходуном, и он закусил губу, кончая, замычал и дернул голову Топора за волосы, натягивая на хер посильнее. Ренат подавился и отдернулся, сплюнул его кончу куда-то — на пол, что ли, или, может, в руку? Сеня отвалился на кровать на спину, уперся взглядом в белый натяжной потолок с золотыми кружками вмонтированных в него светильников. Свет резал. Он опять закрыл глаза. Матрас рядом с ним прогнулся, и Топор прижался к нему сбоку, обнял поперек груди рукой, ткнулся губами в шею. Взял руку Ржавого и приложил ее к своему вываленному из трусов стояку. — Подрочишь? — Ржавого, в общем-то, и просить не надо было, потому что он уже сжал пальцами твердый хуй. Хватательный рефлекс какой-то, пиздец, иначе и не скажешь. — Или, может, тоже попробуешь? — Че попробую? — Сеня заерзал, подвинулся так, чтобы хуярить рукой было удобнее и приподнялся над Топором на локте. — А? — Ну, — Ренат потянул его к себе, вздохнул, подался бедрами вверх и довольно улыбнулся. — В рот. — Чего? Ржавый перестал гонять хуй Топора в кулаке. Совать лысого в рот он точно не собирался — это что, блядь, за предложения еще такие? Но Топор-то ему отсосал, и что, выходит, ждал, что Сеня теперь тоже будет шлифовать ему болт, когда вздумается? — Того, — грубо отозвался Ренат. — Не хочешь? Ну, тогда хоть не тормози. С напряжной темы он съехал и полез целоваться. Целоваться Сене нравилось больше, чем думать о том, как бы он брал хуй Топора в рот и что бы об этом сказал Ржавый, будь он еще в Тольятти в гаражах. Ничего хорошего, конечно, не сказал бы. Ренат замычал ему в рот. Перехватил его руку своей, сжал пальцами, задрочил резко и быстро. Липкая конча заляпала ему футболку и перемазала Ржавому ладонь. — Давай сюда, — Топор проследил за его взглядом, развернул ладонь Ржавого вверх и вытер ее подолом своей футболки — старательно, с какой-то заботой, от которой у Сени потянуло за ребрами. — Ну, всё? Пошли хавать? Он поднялся с кровати, подтянул штаны, заправив хуй обратно в трусы, и протер снятой футболкой мокрое пятно на полу. — Я тебе говорил про шмотки, помнишь? — Ренат толкнул в сторону широкую дверь раздвижного шкафа, за которой открылись забитые одеждой полки и штанга с вешалками. — Вот. Может, тебе что-нибудь подойдет. Он натянул свежую футболку и вышел из комнаты, оставив Ржавого наедине со шкафом. Обиделся, что ли? Сеня задвинул дверцу обратно. Топор нашелся в кухне — стоял у плиты и смотрел в окно. Шумел, закипая, электрический чайник. — Че ты морозишься, а? Ржавый сел на обтянутый велюром мягкий стул. Хотелось жрать. Желудок, кажется, засосал сам себя и теперь принялся за кишки и прочие органы. — Ты как думаешь? — спросил Топор, не отрываясь от вида за окном. — Пидор — это тот, кто берет в рот, а тот, кто дает — типа, нет? — Я никак не думаю, — огрызнулся Ржавый, а потом добавил, тут же пожалев о сказанном. — И я тебя в рот брать не просил. Ты сам захотел. Чайник щелкнул звонко и отчаянно. Из носика повалил пар. Сеня подумал, что с Топором сейчас случится то же самое, потому что Ренат развернулся к нему лицом, уперся ладонями в стол — но вдруг не стал орать, а заговорил тихо и сдержанно: — То есть, тебе не понравилось? — Понравилось, — не стал врать Ржавый. — Но сам в рот брать ты не будешь? — Да чего ты прицепился ко мне? — Терпеть эти минетные выяснения Ржавый больше не мог, а потому выбесился сам, рванулся в атаку, чтобы закрыть вопрос. — Будешь, не будешь! Откуда я знаю, блядь, это ты, может, любишь такое, а я, — он запнулся, не понимая, что говорить дальше, потому что и правда не знал ответ. — Я вообще, сука, до тебя ни о чем таком не думал. — Вообще? — переспросил Топор. — Вообще, — подтвердил Ржавый. Оставалось для пущего драматизма добавить только «ты — первый», но Сеня вовремя остановился, чтобы не выглядеть расчувствовавшимся ебланом. Пиздец это оказалось сложно — разговаривать с Топором о том, что между ними вылезло. Сложнее, чем бить друг другу морду при удобном случае. — Я, если что, хуи на каждом шагу тоже не сосу. Что отвечать на такое признание, в голову Ржавому не пришло, и он промолчал. Ренат потянулся в ящики над кухонной столешницей. Захлопали дверцы — чашки оказались в самом дальнем, над раковиной. Нахрена его матери, живущей одной в огромной хате, было столько посуды, Ржавый искренне не понимал. В высокой витрине, которая стояла рядом с холодильником, на полках двоились в глазах бокалы всех мастей. Столько видов стеклянной тары за один раз Сеня в жизни не видел. — Че, бухать потянуло? Топор тоже смотрел на бокалы. На нижней полке у Елены Анатольевны был, походу, склад с алкашкой, вот только кроме бутылок с вином ничего другого там и не стояло. — Я такое не пью, — сказал Ржавый. — Давай лучше чай. — Иногда вкусное бывает, — Топор покосился еще раз на бутылки, сунул в чашки чайные пакетики и залил их кипятком. — Если сладкое. — Тебе щас все равно нельзя, — напомнил ему Сеня. Ренат тяжело вздохнул и сел напротив него за стол. Ржавому тут же вспомнилась кухня в квартире его деда в Тольятти — маленькая, обшарпанная, с двумя табуретками и без занавесок на окне. Они тоже сидели в ней вот так, друг напротив друга, только тогда Ржавый соображал с трудом, лакал в полубреду наваристый борщ и понятия не имел о том, что окажется в Москве. С Ренатом. — Мама сказала, что у нас еще есть квартира в Отрадном, — вдруг произнес Топор. — Это район такой. Не в центре, подальше. Она ее сейчас сдает, но может не сдавать. Только жильцов надо за месяц предупредить, чтобы они себе что-то другое нашли. — Ты ж ничего от нее не хотел. Ржавый обжегся чаем. Топор пожал плечами. — Мы все равно сами ничего больше, чем комнату в коммуналке, не снимем. Это тебе не Тольятти. — Я могу жить в общаге. А ты тут. — А ебаться в тачке будем, — кивнул Ренат, поджав губы. — Ну, зашибись. Я, блять, ради этого, конечно, тебя сюда привез. — А ради чего тогда? Зачем Ржавый это спросил? Вопрос вырвался сам, как будто так и должно было быть. За ними больше не было ни братков, ни ментов, ни погони, от которой они бежали и которую, может быть, никто и не организовывал. За окном квартиры валил густой, крупными хлопьями, снег. Через двор напротив стояла не облезлая, грязная и расчерченная цементными швами панелька, а нарядный дом с колоннами на балконах и застекленной надстройкой. Ржавому этот дополнительный этаж напомнил огромную теплицу, в которой должны были зреть помидоры с огурцами, но там, за неплотно задвинутыми шторами, ходили люди. — Чтоб тебя там не выпотрошили твои знакомые? — резонно уточнил Топор. — Ну, и кинотеатров тут больше. Можем в разные ходить. Надо было пошутить или спросить, какие фильмы сейчас в прокате. Но Сеня сказал другое: — Твоя мать, наверное, хочет, чтобы ты вернулся в универ? Он добавил в чай сахар из пузатой стеклянной посудины с кристаллом на крышке. Все, что ли, в этой Москве так сияло? Улицы, дома, сахарницы? Ренат молчал, снова хлопал дверцами шкафов, потом заглянул в холодильник, выгреб оттуда торт в прозрачной упаковке. Торт был большой, круглый, весь слоями — красное и белое, посыпанное будто бархатной крошкой. — Будешь? — спросил Топор. — Да стопудово хочет она. Говорила мне уже. Типа, если я парюсь, что придется начинать с того курса, откуда я ушел, вообще без проблем, она ректору позвонит и меня сразу на третий возьмут. Ну нормально? Рената это почему-то возмущало. Ржавому родители никогда и ни в чем не помогали, даже с домашкой. Он, как и обещал, позвонил матери, когда с Топором все наладилось в больничке, — стрельнул мобильник у соседа по общаге, который в ответ на «слышь, дай маме с твоего наберу» напрягся, но трубой поделился. Долго говорить не стал, да и матери, кажется, было не очень-то интересно — она послушала его, потом привычно пожаловалась на отца и замолчала, и Сеня понял, что трепаться, походу, больше и не о чем. — Нормально, а че, — сказал он Ренату, отламывая ложкой кусок торта. — Че ты опять выебываешься? Сам же приехал к ней. А ей чего, не сложно ж, да? — Не сложно. Топор взялся за свой кусок. Ржавый смотрел, как крем размазывается по его губам и усам, слушал, как Ренат шумно прихлебывает чай, и думал о том, что когда Топор пойдет снова в свой универ, станет приличным человеком, и что, выходит, тогда — все? Вернее — ничего. Потому что Сене ни универ, ни нормальная работа никаким боком не светили. — Ну ты подумай, че, — торт был сладкий, вкусный, весь нежный во рту, и у Сени от этого начались похабные непрошеные ассоциации. — Вариант-то рабочий. В коридоре, в глубине квартиры, защелкал ключ в замке. — Привет, мам! — громко заорал Ренат, проглотив очередной кусок. — Я поеду. Ржавый вылез из-за стола, сгрузил в раковину свою чашку и испачканную тортом ложку. — Я тебя отвезу. Топор тоже встал. И морда его выглядела так, что спорить было явно толку — ноль. Ржавый молча кивнул, включил воду, налил на губку «Фейри». Он домывал кружку Топора, когда в кухню зашла Елена Анатольевна. — Здрасьте, — сказал он. Такое жуткое чувство стыда Сеня еще в жизни не испытывал. По правде говоря, по жизни Сеня это чувство вообще игнорировал, но сейчас, на кухне дубовыми фасадами, он стоял перед мамкой Топора и почему-то был уверен в том, что она в курсе, что они творили с Ренатом в комнате. — Здравствуй, Арсений, — Елена Анатольевна перевела взгляд с него на сына. — Ужинать будете? — Не, мам, — Топор помотал головой. — Мы поедем. Я Сеньку отвезу. — Хорошо. Больше Елена Анатольевна ничего не сказала. В коридоре Топор все-таки всучил Ржавому теплый пуховик, сгреб из выдвижного ящика комода ключи от квартиры и тачки, крикнул матери «мы пошли, пока!» и распахнул дверь. — У меня на «Выхино» общага. Сеня ткнул кнопку вызова лифта. Прислонился спиной к простенку между грузовым и пассажирским, глядя на Рената. — Ну ты дурак, Сень, — улыбнулся Топор. — Не повезу я тебя в твою общагу щас. Поехали на Воробьевы? Там мои друзья. Познакомлю тебя с ними. Кальян покурим. Приехал лифт. Топор нырнул внутрь первым, нажал этаж и спросил: — Кальян — это, кстати, зашквар или нет? — Хуй знает, — сказал ему Сеня. Хотелось целоваться, а не пиздеть про кальяны. — А че это вообще? Шмаль, что ли? — Не. Кальян — это такая хуйня с трубкой и колбой. Типа турецкая. Описание звучало мутно. Ржавый решил, что курить он это не будет, а если там реально дурь — то и Топору не даст. И пусть все его друзья хоть усрутся.