Коррозия

      У всех свои способы сохранять спокойствие в сложной жизненной ситуации. Стив Роджерс, например, в такие моменты рисовал или тренировался до потери сознания, в зависимости от ситуации. Ванда Максимофф заворачивалась в большое количество пледов, будто куколка бабочки, и пила какао, которое не могло до конца раствориться в кружке. Тони Старк пока мог пил, впрочем, сейчас ему уже не надо было сохранять душевное равновесие. Сокол и Вижен играли в шахматы, повторяя эксперимент «Каспаров против всего мира», впрочем, нынче гроссмейстер был уровнем пониже.       Джеймс в целом слабо представлял, чем себя занять. Последние лет семьдесят его просто замораживали, когда он не был активной единицей в отряде. До этого он помнил слабо. Кажется, до сорок первого он даже и не умел волноваться и беспокоиться. Пусть это и было не так, но для всех дам существовал образ беспечный и безрассудный и он этот образ выдерживал. А потом был Перл-Харбр и его призвали на фронт. Во время войны было мало таких моментов, когда нечем себя занять и почти не было подобного ощущения. Он не лез на стену от беспомощности, не ждал смиренно, когда все разрешится без его участия. Барнс помнил, как он боялся, почти постоянно, хотя не смел никому показывать этого, потому что всем было страшно и без него.       Свободное время, когда оно по техническим причинам появлялось на миссии, он забивал либо сном, либо игрой на губной гармошке, либо молитвой, когда никто не видел. Молиться он умел плохо, заученных текстов Баки никогда не знал, даже несмотря на то, что в воскресенья с самого детства мама водила его в церковь.       Вне миссии, когда они были в лагере или каком-нибудь городе все было еще проще. Алкоголь, танцы с девушками, черный юмор и свежие изобретения Говарда. Максимально пытаясь отвлечься от войны, он успешно прятался за этим, попутно подшучивая над Стивом, когда они видели выступление девушек из его бывшей труппы.       Ничего из этого не подходило. Напиться он толком не мог, чистого спирта не осталось. Изобретений в Ваканде было хоть отбавляй, но было это всё не то. Одно дело, когда неведомую хрень собирал твой друг на коленке, и совершенно другое искать подобные игрушки в чужом закрытом государстве. Губных гармоней он не видел уже очень давно. Барнс даже задумался, а существуют ли они сейчас.       Джеймс буквально чувствовал, как отчаянье темной змеей заползает под кожу. Как отвращение к самому себе ползет по венам. Он переставал понимать где он и что с ним. Вот он следил за всеми из вентиляции в гостиной, а вот он в «своей комнате», до ужаса пустой, стоял напротив зеркала в полный рост. И ему кажется, что оттуда, из-за стекла, выглядывает зарытый глубоко-глубоко монстр. Он ждет тех самых слов. И Джеймс сам их роняет, по одному, каждый раз как видит свое отражение. — Jelanie.       И из зеркала ему отвечали. Почти гладили по головке. Ставили под сомнение всё то, что он неожиданно обрел для себя. Он смотрел на свое собственное безэмоциональное выражение лица и сам внутри застывал. — Ты им не нужен. Ты никому кроме меня не нужен. Я всегда смогу защитить тебя. Барнс вздрагивал всем телом, царапает оставшейся рукой свое горло и грудь. До крови. До мяса. И от этого не становилось легче. Но он как мазохист, снова говорил: — Rjaviy — Стив рядом из долга. Ты же вытаскивал всегда этого мелкого засранца. Ты был тем, в кого он впервые влюбился. Он чувствует себя перед тобой должным и ничего более. Он уже не любит тебя. Он уже не твой друг. Ты же знаешь его. Он повернут на долге.       Джеймс хрипел и ластился к холодной поверхности зеркала. Он не понимал, темно от того, что окна были затемнены, или от того, что была ночь. Ему было одиноко и страшно. — Старк не испытывает к тебе даже привязанности. Он тебя ненавидит. Ты же убийца. Убийца его родителей. Ты для него не более чем интересный эксперимент. Сможет ли он починить сломанного робота. Сможет ли очистить от коррозии.       Джеймс почти плакал. Тихо без всхлипов и криков. Молча, точно также, как и когда расцарапывал себе грудь. И в этот момент ему кажется, что из зеркала тянется рука, вытереть дорожки слез с его щек. — Semnadthat. — Но я тебя никогда не брошу, Джеймс. Я буду оберегать тебя всегда. Ты мой подзащитный. Я не оставлю тебя одного ни в самолете. Ни в Нью-Йорке. Ни в мире.       Он свернулся клубком у зеркала, баюкая тот кусок железа, что остался от руки. Все тело болело от неправильного распределения веса. Постоянно хотелось есть из-за сыворотки. Шов между плечом и остатком руки жгло огнем.       Именно в таком положении Барнса нашел Стив. Он не сказал того, что собирался сказать. Только лег рядом, притягивая, согревая. Вслушивался в тихий иной голос в разговоре с альтер эго и гладил по волосам. Не успокаивая, не утешая. На это сил у него не хватало. Он просто был рядом. Такой же усталый и впервые ощущал себя настолько сломанным. Будто ржавчина добралась до самой его души.       Джеймс развернулся в объятиях лицом к Стиву, а затем, взглянув в лицо и на дрожащие губы, спрятал лицо на его широкой груди. Он смеялся полузадушенным смехом и твердил что-то о том, что в их сердцах слишком много металла, который сильно подвержен коррозии. И Стив кивал и соглашался. Молча. Он снова чувствовал себя тем тощим астматиком.       Они так и лежали до утра. Наступила среда. Нельзя было пустить все что успел сделать Тони коту под хвост. От мысли о Старке, исхудавшем, испуганном, истерзанном болезнью, но не оставившим свою команду в тяжелой ситуации у Стива заболело сердце. Он поднялся, утягивая Баки за собой. За ночь расцарапанная грудная клетка зажила. За ночь слезы высохли. За эту ночь много чего произошло. — Бак, тебе нужно собираться, — напомнил Роджерс, отходя на расстояние вытянутой руки, — У тебя самолет. Барнс только кивал на каждое слово будто не понимал, а затем спросил то, от чего Стив едва не вздрогнул. — Стив, ты же не исчезнешь? — голос не дрожал, не был сиплым или хриплым. Он был абсолютно ровным и от этого вопрос становился еще более важным. — Не исчезну. Ты знаешь, я не могу с тобой поехать. Я буду ждать тебя здесь. И ведь всегда есть видеосвязь, — Роджерс робко улыбнулся. Барнс кивнул и быстро начал собирать сумку. Собирать то особо было не чего: тот дорогущий костюм, туфли не менее дорогие, джинсы и две футболки. Сверху были кинуты нижнее белье и носки, а зубная щетка сунута в боковой карман. Он подхватил сумку перекинув ее через плечо. У Стива засосало под ложечкой. Тогда, в сороковых, Баки так же уходил без него на фронт. С сумкой через плечо. В ужасной тишине. Как и тогда звучит: — Не провожай, ты же знаешь, я не люблю долгих прощаний.       И Роджерс снова кивнул. И молча смотрел в след, как закрылась дверь комнаты. Он чувствовал себя раздавленным, сломанным, будто не может уже пошевелить не одним суставом. Они все были сломанными. Покрытыми ржавчиной. Погнутыми. Он снова так и не сказал тех слов, которые собирался.       Впрочем, он и не сообщил той новости, что принес. Баки бы это добило. Стив сел на пол вглядываясь в зеркало. И у него оставалось только одно ощущение — будто по нему расползается коррозия, как по старому куску железа. Даже надежды уже не оставалось. Был лишь приговор. Кома.