Химик и Бисмарк

Я не могу назвать тот момент, когда начал смотреть на своего лучшего друга с той стороны, с какой, в общем-то, друзья смотреть друг на друга не должны совсем. Но я могу точно сказать, что слово «влюбился» и «влип» вполне могут стать словами-синонимами в моей ситуации… Мой друг Робби — тот еще кадр. Я бы даже сказал, заноза в известном месте. Он на полгода старше меня, и мы, будучи обычными двенадцатилетними мальчишками, выросли в одном дворе и в одной школе. В параллельных классах учились. Так вот, я не знаю, когда конкретно случился тот самый сдвиг по фазе, заставляющий думать о Робби, как о чем-то гораздо большем, чем о друге, не знаю! Я бы не сказал, что он — мой единственный друг, нет. Мальчишек в моем дворе было предостаточно, — и в войнушку поиграть, и девчонок в беседке за косички подергать, что, к слову, мне очень нравилось. Были и другие, кого я мог бы назвать своими друзьями, но Робби… а, впрочем, этот субъект никогда никакой логике не подчинялся. Или это я дебил… Влюбленный, но дебил. Тотально. — Эй, Марик, идем ко мне? — даже прозвище у меня дебильное. И опять же из-за Робби. Ну и из-за родителей, в частности. Это же надо, назвать ребенка Бисмарком. Так ладно еще хотя бы Бисмарком, но ведь кое-кто (ага, это Робби) тут же нашел гениальную связь между Бисмарком и Мариком, и поспешил мне об этом сообщить сразу же. Что характерно, обоснуй отсутствовал, (как, в общем-то, и в самой этой истории), но каждый раз Роб называл меня по-разному. Знакомы мы уже лет семь-восемь, не меньше. Мне сейчас двадцать, я девственник и типичный студент от слова «зебался». Как дотянул до третьего курса — загадка, но секрет в том, что я, кажется, нравлюсь всем преподам, и почему-то они считают меня умным… наивные. Робби же на четвертом курсе, да, элита, но ВУЗ, правда, другой. Робби любит химию. А особенно он любит химичить… с алкогольными напитками…, а самое страшное — ставить опыты на людях и, в первую очередь, на самом себе. Однако учится он прилежно, я бы сказал, даже не напрягаясь, но в своем белом халате и с короткими растрепанными черными волосами он напоминает мне чертова безумного гения. Я не знаю, я не знаю, я не знаю, как так вышло, что я начал засыпать и просыпаться с одним его именем в голове! Не знаю… Однажды, когда мы сидели с ним в какой-то закусочной, я просто залип, глядя в его лицо, даже прослушав его рассказ про очередную девушку, с которой он, вроде как, классно провел прошлую ночь. — Бась, ты вообще меня слушаешь? — удивленно спросил он, пощелкав пару раз пальцами у меня перед лицом. Новая интерпретация моего имени? Да, это забавно. Я не признавался сам себе, но на подсознательном уровне старался думать о чем угодно, но только не о том, с кем Робби кувыркался в постели и когда. О чем угодно, но не об этом. Я с резью в сердце с каждым разом понимал, что это становится все больнее и больнее… Совсем не удивительно, что прекрасный пол в восторге от него, ведь внешностью Робби был вполне себе ниче так. Высокий, красивый, подкачанный — я сам с ним пару раз в качалку ходил. Но потом больше не ходил… по известной причине. Я банально возбудился, увидев его без одежды, да еще и когда он так бессовестно играл своими мышцами, ублюдок окаянный! Я, кстати пытался качаться и один, а то как додик, ей богу. Мелкий, хлипкий, но зато попка упругая. Собственно, из-за этого то я и перестал ходить один в качалку, ибо не единожды уже здоровенные качки с мордами заправских вышибал принимали меня за девушку с хорошенькой фигуркой, а потом, поняв, что ни хрена я мать его не девушка, давали люлей за прическу, стиль одежды, и, чего уж греха таить, за то что ориентацию свою я не скрываю. Зато я храбрый. Я единственный из всех ребят когда-то не побоялся сказать слово против местному хулигану и поставить его на место. Я думал, что Робби, который этим хулиганом и был, просто убьет меня на месте за дерзости, а он, — представляете? — он сказал, что уважает меня. Мне тогда одиннадцать было всего, кажется. Я носил большие очки, был тощим, как смерть, но с внутренним стержнем. А с Робби мы стали дружить. Такие дела. А сейчас, лежа на кровати и обреченно уставившись в потолок, я понимал, что был маленьким юным дебилом, и что зря я полез затыкать рот местному дворовому авторитету. Ведь если знал бы, что сейчас буду задыхаться в подушку от бесшумной истерики, не в жизни рта бы не разинул. Или лучше бы этот проклятый Робби Ликедейлер, гроза мелкой школоты, избил бы меня тогда вместо того, чтобы протянуть руку. За неимением другого способа отвлечься, я разблокировал телефон, на автомате начал прокручивать ленты социальных сетей, чтобы хоть чем-то занять свои мысли, или хотя бы выветрить их из головы. Ведь интернет — отличный способ борьбы с мозгом, да? Лучше бы я к сессии пошел готовиться, придурок, она тоже отличный способ борьбы с мозгом, но хотя бы польза была. Новая фотография Робби. Наряженный, с уложенными назад волосами, он в компании какой-то девушки сидит в кафе с коктейлем в руках и мило улыбается. А эта дамочка держится за его руку и кокетливо подмигивает в камеру. Шлюха. Элис, или как там ее зовут? Встречаются с Робби уже несколько месяцев, а самое ужасное то, что тот влюбился в нее, как котеночек, но я-то вижу в этой бабе стопроцентную шлюху. Ну, в общем-то, шлюх я вижу во всех, кто смотрит на моего Робби чуть менее, чем заинтересованно, но она все равно шлюха. Да-да. Тыкнув пальцем на экране сердечко, я отключил телефон и вовсе швырнул его куда-то в угол кровати. Плохо. Плохо, плохо. И как ты, Бис, до такого докатился? Может быть все-таки все началось с того, когда в десятом классе ты начал ловить себя на непристойных мыслях в адрес своего друга? Как же он соблазнительно грыз яблоко в коридоре школы. Или когда темным вечером, от нечего делать Робби пнул колесо какой-то дорогой машины, и та разревелась, только лампочки на механизме сирены размигались. Как мы понеслись тогда со всех ног с места этого маленького преступления, и ведь за нами кто-то погнался. Хозяин машины, как мы поняли, недалеко с кем-то разговаривал. Так вот, когда мы бежали, и я уже выдохся, что произошло слишком быстро, Робби резко исчез за каким-то углом и рывком затащил туда же и меня. Преследователь пробежал мимо, а я оказался тесно прижат к груди Робби с зажатым его же рукой ртом и диким смущением. Ликедейлер же еле сдерживал смех от явно удавшейся проделки и, хвала Богам, он не обращал внимания на мои красные щеки. Хотя там и было темно, или я спокойно мог бы перевести стрелки на быстрый бег. Но как же необычно и приятно было стоять с ним так близко, когда одной рукой он прижимал меня к себе, а ухо щекотало его немного учащенное из-за бега дыхание. Я думал, в обморок грохнусь, честное слово. Поняв, что лежу, пялюсь в стену и лыблюсь, как умалишенный, я сел на кровати и лениво убрал упавшую на глаз челку. Я думал над тем, что пора бы уже признаться моему другу, ведь если он действительно мой друг, он сможет если не принять моих чувств, то хотя бы понять и, если это возможно, подумать, что можно с этим сделать. А если нет… видимо, зря мы тогда прошли все те годы нашей в кавычках дружбы, но к этому я был никоим образом не готов. Я не хотел, совершенно не хотел терять его. Даже представить не могу, что когда-нибудь он перестанет мне очаровательно улыбаться… При всем имеющимся раскладе, я точно уверен, что Робби — истинный натурал и никак иначе. Да мы и никогда не говорили на подобную тему. Может как-нибудь намекнуть ему, для начала? Но как, мать его?! Я уже покрасил волосы в голубой цвет, аккуратно выбрил в салоне висок, а длинную челку перекинул на левую сторону лица. Отсутствие у меня девушки уже… всю жизнь, не меньше, тоже говорит само за себя, а однажды и вовсе, перебрав с алкоголем в гей-клубе, я позвонил Робби и попросил забрать меня на его машине возле вышеупомянутого заведения. Удивительно, но Роб не понял. А еще более удивительно, что я его тогда спьяну не изнасиловал. Хотя зря я этого не сделал, ведь может тогда в его голове появилась бы хоть какая-то зацепка по поводу моей ориентации? Блять, ну может мало, может на лбу написать, ну?! Кстати, Робби, когда увидел мой новый имидж, (это я про голубой цвет волос и прическу в целом) лишь удивленно взглянул на меня, а потом с искренним восторгом сказал, что мне очень идет. Скажите, это он идиот, или я? Что-то холодно. Натянув безразмерную толстовку темно-синего цвета, я решил, что уснуть не получится, но это сделать все же нужно. Снотворное? Ха! Для слабаков. Меня лично от кружки горячего молока рубит. Сонно почесав затылок, я уже открыл холодильник, как в дверь моей небольшой съемной квартиры кто-то позвонил. Это было по меньшей мере странно, а когда в дверь откровенно забарабанили, я испугался. Невольно я начал перебирать варианты того, кто бы это мог быть: маньяк-извращенец? Так я не против. Зомби? Вот это треш, крутизна! Граф Дракула? Ура, прощай, реальная обычная и скучная жизнь, да здравствует вампирская сага! Эх, но все равно страшновато. Я банально боялся подходить, но не сделать этого я не мог. Вдруг кому-то нужна помощь? Выглянув в глазок, я никого не увидел. И тут в полной тишине, словно гром пикнул телефон. СМС от Робби. Всего два слова: «Не пустишь?» Вся ситуация в целом выглядела довольно жутковато, но дверь я все-таки открыл, додумавшись, наконец, что кое-кто тут мертвецки пьян и хочет войти. В подъезде, сидя прямо на полу, нашелся никакой Робби. Он мило щурил глаза, и едва смог подняться на ноги, когда увидел меня. Он бы и не поднялся, если бы я не помог ему это сделать. Со скрипом, правда, и с прогнувшимися коленками, я звонко крякнул от взваленного на себя груза, который мог бы хотя бы попытаться самостоятельно держаться на ногах, чтобы мне помочь, но зачем? Марк же сильный, блять, хоть и меньше в полтора раза, но он справится, можно расслабиться! — Бля, если не раздавишь, я убью тебя потом! — в сердцах сказал я ему. — Ты где так нажрался?! — Мар-ик! Мы расстались с этой… стер… вой. О-о-о, вот это уже интересно. Я аккуратно дотащил его до дивана и уложил (скинул, как мешок) на него, отодвинув в сторону белое одеяло и простынь. Живу в однокомнатной, диван один, на нем и сплю. А больше Робби деть некуда. Метнулся, чтобы закрыть дверь и взять тазик, на случай если гостю сплохеет. — Роб? Ты жив? — он лежал ничком и не шевелился. Даже страшно стало. — Жив, — ответил он. И через силу собрал свои конечности, разбросанные по дивану, усаживаясь более-менее ровно, голову устроив на согнутые в коленях ноги. Я сел рядом с ним, по ходу дела осматривая, примерно анализируя его состояние, и вспоминая, какие таблетки у меня есть. Главное, от головной боли найти, а то, чую, не сладко ему завтра будет. — Всё хуйня, — после двух минут молчания философски изрек он. — Пошло всё… — Как ты себя чувствуешь? Тошнит? — я снял с него обувь, пообещав себе потом дать ему пинка за обувь на, вообще-то, кровати! После чего обеспокоенно подсел к нему ближе, пальцами расстегивая молнию на его куртке. Все это время Роб молчал. Его дыхание отзывалось мощным запахом алкоголя, а волосы лежали, нет, были раскиданы на голове в беспорядке, несколько прядей и вовсе стояли торчком, а несколько закрывали глаза. Небритый. Щетина колется. — Робби? — не услышав ответа, спросил еще раз я и кинул куртку куда-то на недалеко стоящий стул. — Эй. Такое уже было один раз, когда он, в зюзю, пришел посреди ночи ко мне домой и сразу же отключился. Так что в этот раз особым шоком это для меня не было, даже наоборот, некая радость что ли, ну нет, громко сказано, но удовлетворение от того, что он расстался со своей шлюхой — это да. Но беспокойство за его здоровье пересиливало. Я заметил бутылку рома в его руках только когда он с бульканьем из нее отхлебнул. Робби, ты серьезно? — Та-а-ак, тебе уже хватит, да? — осторожно сказал я и попытался выцепить бутылку из его рук, и мне дали это сделать. Я поставил ее куда-то на пол и, тяжело вздохнув, посмотрел на него. Грустный, покинутый щеночек, не скулит разве что еще пока. Огромные светло-карие глаза выражали вселенскую скорбь своими зрачками, и я мысленно отвесил себе подзатыльник, чтобы не зацеловать эту прелесть. К слову, под курткой у него был белый халат, и выглядел парень крайне странно. — Робби, — я коснулся рукой его волос, убирая их со лба и легко приглаживая. Моя маленькая минутная слабость… Сидит, как обиженный воробушек, смотрит куда-то в никуда. Я бы может запищал бы от умиления, но носоглотка от запаха перегара в трубочку свернулась. Так. Надо сейчас его раздеть. Ох, это будет очень, очень трудно. А потом еще и в душ увести, если не помыть — Господи, еще тяжелее… и морально, и физически… За размышлениями о дальнейших действиях не заметил, что глажу его по голове слишком долго, а Робби начал с удивлением на меня смотреть. Опомнившись, одергиваю руку, а когда замечаю, как он пьяными глазами обводит меня с ног до головы, краснею, как вишенка. На мне ведь кроме толстовки ничего нет! Даже трусы как-то не надел, после душа — лень было в шкаф лезть, благо толстовка хоть длинной была и закрывала все, что нужно было закрыть. — Так, — как ни в чем не бывало продолжил я. — Сейчас пойдем в душ, а потом бай… подними голову, я расстегну пуговицы. — Я не хочу в душ, — проныл он. Мы что, в детском саду? Не хочет он. Не хочет, а пойдет. Ох, какое тело… если бы не пряный и отрезвляющий меня запах алкоголя, (отрезвляющий запах алкоголя? Удивительная комбинация слов) я бы, возможно, не выдержал и поцеловал бы его. — Давай… руки, Робби. Помоги мне. Вот так, — я снял с него сначала этот чокнутый халат для чокнутых ученых, затем рубашку. Наскоро свернул и хотел было встать, чтобы положить это куда-нибудь, как меня неловко схватили за рукав, потянули его так, что даже толстовка сильно сползла с плеча и сдавила до хрипа горло, и в ту же секунду перехватили за руку. Я оторопел, а Робби резко дернул меня на себя, что я аж почти упал на него, а одежду из рук и вовсе выронил. — Эй! Ты чего?! — воскликнул я, чувствуя, как Роб, удерживая меня, лег на подушку, после чего сгреб мою тушку своими ручищами в охапку и так и затих. Будучи в шоке, я тоже не шевелился, фактически разрешая ему делать то, что он хотел. А хотел он, как я понял, спать и обниматься. Очень крепко обниматься. — Ты меня раз… кхе… дав-вишь. Раздавишь… — прохрипел я, мечтая высвободить руку, чтобы убрать попавшие в рот собственные волосы, хотя и без рук получилось. Я уткнулся носом в его ключицы, в который раз отмечая, что мне надо хоть как-нибудь расти, а то на его фоне я выгляжу как дистрофик. Ох, сердце бьется как бешеное! Надеюсь, он не услышит… — Робби, — прошептал я, когда одна его рука спустилась мне на талию, но держала все так же крепко. И это ни хрена не мило, у меня кости трещат! Я оказался весь прижат к нему, и это было слишком приятно, но… слишком, черт возьми, жестоко… Да еще и единственный элемент одежды задрался выше живота, и мне только воспламениться не хватало от красноты лица. Я уже думал начать возмущаться, но вдруг услышал едва разборчивое пьяное бормотание сверху. Я смутно разобрал свое имя, разобрал имя той шлюхи, слышал что-то про любовь и, вопреки сумасшедшей цене, отвратительный ром. Про осточертевший запах формалина и про химические реакции. А еще, что кто-то к кому-то очень хотел. Связной речью назвать это было невозможно, но я внимательно вслушивался в каждое слово, но ничего больше так и не понял. Спустя минуту он затих, только меня прижал к себе покрепче, так, что ребра захрустели, и мерно засопел, уткнувшись холодным носом в мои волосы. А вот я уже представлял, что ночь мне предстоит бессонная… Было так неловко, лежать с ним в обнимку. Он приходил ко мне раньше в таком состоянии, но до «подобных интимов» у нас не доходило. Шумно сглотнув, я опустил свои бледные ладошки на его ручищу и попробовал легонько отодвинуть ее, но куда там, он стиснул меня еще сильнее. — Бля-я-я-я-я, ну Ро-о-о-об, хны-ы-ы-ы…. Повозившись еще минут пять для вида, я как пнул этого алкоголика, и, хвала всем, это помогло! Я выбрался из его захвата, а он, печально фыркнув нечто неразборчивое, перевернулся на спину, раскинулся звездой и трогательно засопел. Я тяжело вздохнул и смог наконец расправить подол толстовки, прикрывая все известные своим красочным назначением места. Откинув челку, я взглянул на Робби. Спит как суслик. И все-таки у него чертовски красивое тело… Закусив губу, я провел кончиками пальцев по его груди, животу, где уверенно проглядывал пресс. Прошелся ладонью по темной дорожке волос, спускавшихся под джинсы. Почувствовал, как дрожат мои синюшные пальцы, а щеки горят, ведь кровь стала осознанно выбирать участки моего тела, чтобы зажечь их, воспламенить и заставить краснеть. Я расстегнул ремень Робби и прочие застежки на его джинсах. Боязливо стянул с него штаны вместе с носками, отбрасывая их куда подальше, а сам вернулся к бессознательному другу. Его дыхание, глубокое и размеренное, такое невинное по своей сути, наводило меня на непотребные мысли. Я положил руку на его живот и быстро спустился до резинки трусов, огладил скрытый тонкой серой тканью член. И именно в этот момент в моей голове что-то щелкнуло. Я, боясь дышать, придвинулся ближе и, не переставая поглаживать пах Робби, спустился лицом к его груди и коснулся ее губами. Поцеловал кожу около ключиц, облизнул собственные обветренные губы. Дыхание растаяло в темноте комнаты. Я смотрел на спящего друга и понимал, что меня, засранца, не терзают даже муки совести за то, что я собираюсь сделать, ведь совесть-то явно была только «за» и самолично толкала засыпать поцелуями мое огромное загорелое сокровище, которое вот в этот самый момент казалось мне настолько желанным, что я испугался за собственное психическое состояние. Пресвятые утки, я псих! Это ведь ненормально так возбуждаться от вида практически беззащитного здорового мужика, лежащего передо мной так… открыто… доверчиво… зная, что я не выгоню, что пойму... дам по щам, но пойму… Сознание не выдержало. Дальше, как в прострации. Я принялся покрывать грудь и шею Робби осторожными поцелуями. Не сдержавшись, провел языком от ключицы до самого уха, оставив на нем свой укус. Почти прорычал от удовольствия, чувствуя, как возбуждение накатывает жаркой волной, а крышу просто сносит вон вместе с чертовой черепицей. Я видел сквозь пелену в глазах, что Робби мои действия, кажется, тоже нравятся, его член немного окреп, а сам парень быстро-быстро задышал. Интересно, ему снится что-нибудь? Или кто-нибудь? Я, например? Скажи, Робби, что тебе снится? Я вдохнул воздух через приоткрытые губы. Снова долго его целовал, куда дотягивалось лицо, кусался, жадничая, но не трогал его губ. И так, извращенец, творю, что попало, так пусть хоть эта святая часть его тела останется не запятнанной мною. Робби что-то хныкал во сне и временами тихонько постанывал. Тронув его член рукой еще раз, я понял, что… блять, язык так и чешется! Мать моя, да что со мной?! Как низко я пал?! Я стянул со спящего друга его трусы, оголяя внушительного размера достоинство. Прям, действительно достоинство… ух, аж дух перехватило… воздуха мне, я забываю, как дышать. Склонив голову и благоговейно вздохнув, я лизнул багровую головку члена Робби и ахуел от жизни. Тот мило пощурился, но не проснулся, хотя, даже если бы и проснулся, вряд ли меня уже можно было остановить. Я погрузил его орган к себе в рот и с нереальным удовольствием принялся терзать его своим языком и губами, облизывая и посасывая. Одной рукой в это же время я принялся активно трогать свой член, сдерживаясь чтобы не застонать в голос, но все же мычал, и Робби от этого стонал еще больше. Я очень старался. Когда же Робби с тихим сипом смог кончить, у меня чуть искры из ушей не посыпались. Я кончил вслед за ним, закусывая губу в хриплом стоне и утыкаясь лбом куда-то ему в бедро. По подбородку пошло стекала слюна, я лениво вытер ее и только после этого понял, какую неебическую хрень здесь устроил. — Пиздец, — весело заключил я и уставился на Робби. А ведь он так и не проснулся. Это хорошо. Зато теперь непонятно, как жить дальше. Я никогда еще не получал такого кайфа от самоудовлетворения, как сейчас, и уверен на сто процентов — теперь я захочу еще... С горем пополам удалив все остатки прошедшего часа, включая разбросанные вещи, белые следы на чужой коже, которую я так бессовестно испачкал, я завалился спать рядом с моим другом, уже чувствуя, как стыдно мне будет завтра утром. Пока я лишь чувствовал, что Робби снова крепко меня обнял, и что, кажется, ребра вжались в легкие.