Симфония полутонов

Выйдя на улицу раньше нужного времени на целый час, Гермиона подняла глаза к небу и зажмурилась от лучей яркого июньского солнца. В последнее время для нее вдруг стали важны и ценны маггловские привычки. Например: что, казалось, может быть проще, чем воспользоваться летучим порохом или аппарировать на работу? Но именно сейчас ей хотелось выйти пешком из дома, зайти в ближайшую кофейню за любимым капучино, неспеша прогуляться через парк, как самый обычный маггл. Она все время возвращалась мыслями к своему не волшебному детству. Какое это было счастье ранним воскресным утром идти с родителями в кафе, находящееся на ближайшем перекрестке, съедать там ароматный круассан или булочку с корицей, запивать их душистым чаем и наслаждаться запахом кофе, который пьют родители. И мечтать. И думать, что когда-то, когда она станет взрослой, она тоже будет сидеть так в кафе, пить кофе, держать за руку своего избранника, смотреть на его прекрасное лицо, слушать тихий низкий голос и знать, что он — ее принц. Ее рыцарь без страха и упрека, единственный, самый лучший. Эта прекрасная картинка вся была пропитана запахом ее детства: теплая выпечка, чуть горьковатый, яркий аромат кофейных зерен, теплый воздух кофейни, куда проникали солнечные лучи через огромные окна в пол. Только вот лицо ее спутника было очень туманным. Гермиона не могла представить себе, как он должен выглядеть, какие у него глаза, какого цвета волосы. Она просто знала, что он будет благороден и умен, будет беречь ее и любить. Больше всех на свете. После утренних мечтаний Гермиона с родителями обычно выходили из кафе, доходили до ближайшей станции подземки и ехали в центр Лондона — в парк, где сочная зелень совершенно поглощала звуки шумного мегаполиса, где пели птицы, а вдоль безупречно ровных мощеных дорожек цвели все лето роскошные цветы. Каждый год по весне десятки садовников несколько недель занимались посадками, чтобы все лето и до поздней осени горожане могли наслаждаться сменяющими друг друга цветами. Каждый год профессионалы своего дела придумывали новые решения: то цвета заменяли по очереди один на другой, начиная в июне с красного — яркого и жизнеутверждающего, сменяясь в июле на благородный синий, затем на девственно-белый и в осень переходили в терракот. То весь год цвели рядами посаженные цвета британского флага, то буйство красок завоевывало место в консервативном Лондоне, все теплое время года поражая многообразием цветов и оттенков. Но больше всего Гермиона любила даже не роскошные сады, находящиеся на попечении королевских садовников, а аккуратный канал, извивающийся по парку, в котором жили утки. Родители покупали свежий батон на входе в парк, и девочка, сломя голову, неслась к небольшому мосточку, скрытому от посторонних глаз раскидистой ивой, крошила хлеб в воду и, восторженно подпрыгивая, хлопала в ладошки, когда к ней сплывались обитатели пруда. Каждая утка старалась ухватить кусок побольше да получше, и хлеб молниеносно исчезал с поверхности воды. Заходя сегодня в парк со стаканом кофе в руке и оглядывая цветущие аллеи, Гермиона все никак не могла отделаться от навязчивой мысли, что Рон, Ее Рон никак не вписывается в ее детскую мечту. Конечно, они сотню раз сидели с ним в кафе, держась за руки, конечно, она всегда видела теплоту, исходившую от него, любила каждую его веснушку и едва заметную сетку морщинок вокруг глаз, которую становилось видно, когда он улыбался, но… НО. Это "но" преследовало ее уже не первый месяц. Это "но" подкралось к ней незаметно, словно шпион в темном переулке. Ты не видишь его, не можешь схватить, рассмотреть. Просто знаешь, что где-то в тени скрывается нечто неизбежное, заставляющее жить с оглядкой и не позволяющее расслабиться. Поправив ремешок сумки на плече, Гермиона перехватила стакан другой рукой, поднесла его к губам и на минутку зажмурилась, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу. Часы показывали, что у неё ещё достаточно свободного времени, и девушка совсем не спешила уходить из парка. Гермиона свернула с центральной аллеи на небольшую дорожку, ведущую к аллее вдоль канала, дошла до него и присела на лавочку, наблюдая, как восходящее солнце уменьшает отбрасываемые деревьями и кустами тени. По каналу мимо нее проплыла утка с выводком маленьких утят. Ровную гладь воды нарушали только небольшие волны, клином расходящиеся от плывущих птиц, и девушка невольно улыбнулась, подумав о том, какую активную работу проводят утки своими лапками под водой, чтобы так быстро перемещаться. Работу, которую совсем не видно на поверхности. А ведь и сама Гермиона была очень похожа на этих уток. Никто не знал, какая огромная внутренняя борьба каждый день идет внутри этой хрупкой, собранной, улыбающейся девушки. Она и сама не знала, почему решила прятать это глубоко внутри себя. Конечно, всегда можно было сказать самой себе, что она делает это ради близких, что не хочет нагружать их своими излишне безрадостными эмоциями, ведь, видит Бог, им всем немало пришлось пережить во время войны. Только один тоненький, едва заметный, но от этого не менее надоедливый голосок внутри напоминал, что есть и другая причина молчания. Может, стоит рассказать о ней? Нет. НЕ стоит. За всеми этими размышлениями Гермиона и не заметила, что утиный клан подплыл к берегу возле нее и выжидательно смотрел на одинокую, раннюю посетительницу парка. Девушка развела руками, показывая, что ей нечем поделиться с птицами, и недобро добавила про себя, что даже если было бы, не стала бы их кормить. И тут же вопрос к самой себе. Откуда вдруг эта злоба? Чем виноваты птицы? Ничем. Совершенно ничем. А кто виноват? Виновата жуткая, пугающая, жестокая ирония жизни. Гермиона смутно помнила тот день, когда они с родителями кормили уток в этом парке последний раз. Страх вытеснил из детского сознания практически все нюансы. Вот они с отцом на их мостике. Вот из ее рук в воду падает сразу треть батона, и отец, приседая, наклоняется к воде, чтобы достать его и раскрошить на более мелкие кусочки, как вдруг хватается за бок и оседает на мостик, мгновенно побелев. Кричит мать, зовя на помощь и кидаясь к отцу. Страх. Ничего не видно из-за слез. Через неделю отца, резко похудевшего, выписывают из больницы. Родители объясняют Гермионе, что папе сделали небольшую операцию по удалению аппендицита и бояться нечего. В этот день маленькая Гермиона получила письмо из Хогвартса, которое изменило всю ее жизнь. Оглядываясь сейчас назад, она в очередной раз горестно качает головой, пытаясь понять, почему все сложилось именно так. Родители скрывали от Гермионы, что «операция по удалению аппендицита» на самом деле оказалась операцией по удалению части кишечника. У отца обнаружили рак. Два раза в год, весной и осенью, он проходил курсы поддерживающей терапии, которые родители тщательно скрывали от дочери. Разные специалисты ставили разные прогнозы по сроку жизни мистеру Грейнджеру, на что мать и отец Гермионы решили постараться прожить весь отведенный им срок максимально полноценно, радуясь каждому дню. После падения Волан-де-Морта Гермиона летела домой, желая как можно скорее отменить действие обливиэйта и кинуться на шею родителям, рассказать им, какую славную, тяжелую и судьбоносную победу они одержали. Но когда они с Роном аппарировали в Австралию, то обнаружили ее скорбящую и потерянную мать, которая двенадцать дней назад похоронила своего мужа. Сердце Гермионы разрывалось от горя и желания расколдовать мать и вернуть ей хотя бы дочь, скорбеть вместе и попытаться склеить обратно распавшуюся семью. Но мать, выпив порцию успокоительного, спала, и Рон предложил наведаться в больницу, чтобы узнать причину смерти отца. Там, листая его карточку, Гермиона пришла в ужас от осознания того, сколько родители скрывали от неё страшную правду. Сообразительной девушке не составило труда разобраться, что за «аппендицит» обнаружили у отца семь лет назад. — Рон, почему??? — Я не знаю. — Почему они не сказали? Ведь магия могла спасти его! — Я не знаю, — твердил Уизли, держа девушку за трясущуюся руку. — КАК МНЕ С ЭТИМ ЖИТЬ?! — Ты сможешь, ты сильная, — вот все, что он смог выдавить из себя в тот момент. Конечно, Рон никогда не был особенно красноречив. Но в тот момент сердце Гермионы летело в пропасть со страшной скоростью. Душу рвало на части при мысли о том, что едва закончившаяся война, унесшая жизни стольких славных людей, обошла стороной ее родителей, чтобы теперь оставить в разрухе ее семью из-за обычной маггловской болезни. И все, чем он мог ее поддержать, это четыре банальных слова? Этот человек, который был для нее целым миром. Тот, которому она подарила себя после празднования победы в войне. Их пара всем, да и ей самой казалась такой гармоничной, такой правильной. И все, что смог в утешение предложить ей Ее Рон, — уверенность в том, что она это переживет. Что же… Гермиона Грейнджер давно привыкла жить своим умом! — Мне нужно знать, — проговорила она, глядя Рону в глаза. — Гермиона… Ты уверена, что сейчас момент подходящий? — Нет. Но разве он вообще может быть подходящим в этих обстоятельствах? — И что ты планируешь сделать? — Сниму заклинание. И спрошу. Воспользуюсь веритасерумом, если понадобится. — Гермиона… — Ну что, Рон, ЧТО? — девушка сорвалась на крик, и слезы потекли ручьями. Рон притянул ее к себе, позволив соленым слезам впитываться в его рубашку, и стал терпеливо ждать, гладя девушку по непослушным кудрявым волосам. Когда ее вздрагивания стали менее конвульсивными, он отважился мягко проговорить: — Давай не будем принимать поспешных решений? Нам надо выспаться и завтра на свежую голову все обдумать, хорошо? Гермиона отрывисто кивнула, понимая, что ее жажда решить проблему здесь и сейчас не приведет ни к чему хорошему. Рон действительно был прав: уставшие и физически, и эмоционально, они и так совершили большой рывок, перемещаясь в Австралию, и не были способны мыслить трезво. — Да, — согласилась девушка. — Давай найдём ночлег. Рон взял инициативу в свои руки и быстро нашёл им место в небольшой гостинице. Гермиона не помнила, как они добрались до отеля, как оказались в номере. Все ее внимание было сосредоточено на дыре в груди, зудящей и разрастающейся. Вслед за ней в голове девушки становилось все меньше и меньше понимания, что делать, куда бежать… Растерянность, растерянность маленькой девочки свалилась на неё, как тогда, семь лет назад в парке. А ещё одиночество, непонятно откуда взявшееся, ведь рядом был Рон.  — Мне холодно, — выдавила она из себя, отстраненно глядя на Рона. — Сейчас, идем сюда, — сразу засуетился тот и подвел девушку к кровати. С выражением абсолютного безразличия на лице Гермиона скинула кеды, побросав их как попало около кровати, и, не раздеваясь, залезла под одеяло. Все неважно. У. НЕЕ. УМЕР. ОТЕЦ. А ведь она могла его спасти! Гермиону трясла мелкая дрожь. Лежа на боку и глядя в одну точку на стене, девушка инстинктивно прижимала к груди сжатые кулаки. Ни оставшаяся на ней одежда, ни объемное одеяло не грели. Да разве могли они отогреть вмиг заледеневшее сердце? Немного потоптавшись в нерешительности, Рон все же снял обувь, верхнюю одежду и, оставшись в майке и джинсах, тоже залез под одеяло. Почувствовав его тепло, Гермиона подвинулась к нему, прижавшись спиной к широкой груди парня. Рон осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверька, вдруг отважившегося дать себя погладить, положил руку девушке на живот и прижал ее к себе. Гермиона шумно выдохнула, чувствуя, как унимается дрожь в теле, и затихла. О чем ты думаешь, парень? Это ведь Гермиона! Одна из самых близких тебе людей! Ты нужен ей сейчас, возможно, как никогда раньше. Тогда откуда это замирающее дыхание? Почему сердце пропустило один удар, когда ты осторожно убрал с ее лица волосы и опустил свой подбородок ей на шею, прижавшись щекой к ее щеке? Она ждет твоей поддержки, а не слов о том, какая она красивая, хрупкая, желанная… Гермиона прикрыла глаза, почувствовав тяжесть головы Рона. Он был ей так нужен, как никогда раньше. События последних суток вывернули весь их мир наизнанку. Финальная битва с силами Волан-де-Морта в стенах Хогвартса была безмерно жестокой. Краем глаза Гермиона видела, как сошлись в схватке Гарри и Темный Лорд. Их палочки соединяли лучи от заклинаний: зеленый струился из палочки Волан-де-Морта, красный — из палочки Гарри. Граница лучей попеременно перемещалась то чуть больше в одну, то чуть больше — в другую сторону. Боже! Даже сейчас Гарри пытается применить просто заклинание разоружения. Волан-де-Морт не собирается никого разоружать. Его зеленый луч означал только аваду. Попротивостояв друг другу, соперники разрывают связь, не добившись своего. Темный Лорд хватает Гарри за полы рубашки и, превращаясь вместе с ним в черный дым, аппарирует. Гермиона бессильно и шумно выдыхает и в этот момент чувствует, как кто-то с силой отталкивает ее в сторону. Потеряв равновесие, девушка падает и, оборачиваясь, видит зеленый луч, пролетающей в нескольких сантиметрах. Рон. Рон в последний момент спасает ее от страшного заклинания, пущенного одним из Пожирателей. Его ожесточенные глаза теперь смотрят на Рона, а тот вдруг издает утробный, почти звериный рык, стремительно чертит в воздухе руну, и его невербальное заклинание, усиленное страхом, что он чуть не потерял Ее, разрывает Пожирателя на куски. Тяжело дыша, Рон опускает палочку и поворачивается к Гермионе. — Рон, — только и успевает произнести она, как по двору замка прокатывается звуковая волна, сотрясая Хогвартс до самого основания. Все сражающиеся на миг замирают. — Что это было? — тоненький голос шестикурсницы из Когтеврана. — Это был финал! Голос Гарри победно разносится над полем битвы. Сам Гарри поднимается из-за груды камней в дальней стороне двора. Скорее почувствовав, чем осознав, Гермиона, раздирая ладони в кровь об осколки острых камней, рывком поднимается и бежит к нему. Чувствует, как, всего на секунду запоздав, за ней устремляется Рон. Оставшиеся в живых Пожиратели поспешно аппарируют с поля битвы. Слышатся первые радостные крики — еще не все знают, что можно, НУЖНО радоваться. Гермиона с разбега прыгает в раскрытые объятья друга. Рон накрывает их обоих своими огромными руками. По щекам друзей текут бесконтрольные слезы. Гермиона смеется. Гарри. Гарри ЖИВ! Хоть и не смея себе сознаться в этом, в глубине души девушка пыталась подготовить себя к самому реальному из всех исходов. Видит Бог, она ни на минуту не переставала надеяться, что случится чудо, и отдавала все силы для победы. Но все же — восемнадцатилетний парень против самого страшного черного волшебника в истории. Каковы были шансы? И вот оно — живое чудо. Мальчик, который не просто выжил, он ПОБЕДИЛ! — Я должен найти Джинни, — голос Гарри дрожит от напряжения и радости, — встретимся в Большом зале. Вынырнув из объятий друзей, Гарри убегает искать свою девушку. Посмотрев ему вслед, Гермиона поднимает глаза на Рона, чья рука все еще лежит у нее на плече. — Идем в школу, — чуть сорванным голосом говорит он, скользит рукой по ее руке вниз и крепко сжимает ладонь в своей. Другой рукой Рон осторожно стирает с ее лица след от слезы, прочертившей полосу в слое пыли, осевшей на коже девушки. Не отрывая взгляда от его глаз, Гермиона лишь коротко кивает, и они направляются к школе. Во дворе, в холле и на лестнице царит суматоха: люди радостно кричат, обнимаются, рыдают навзрыд от счастья, от боли, от понесенных потерь. Зовут близких по именам. Гермиона слышит все это как сквозь наушники. Вся она вдруг сосредоточилась в своей ладони, сжатой рукой Рона. Конечно, они много раз держались за руки, обнимались, но теперь что-то изменилось. Обессиленная волной накативших эмоций, Гермиона медленно осознавала, что для нее значил этот человек и что он только что для нее сделал. Рон тоже молчал. На вершине лестницы уже видны были массивные двери, ведущие в Большой зал. Одна из дверей повисла на одной петле, на другой остался черный след от пущенного проклятья. — Рон, я… — сказать "спасибо" девушка не успела. Рон как будто ждал от нее сигнала. Любого слова, любого звука, чего угодно. Парень резко дернул ее за руку, привлекая к себе, и впился поцелуем в ее губы. Тело Гермионы моментально отреагировало на поцелуй. От макушки и до кончиков пальцев на ногах по телу прокатилась дрожь, а за ней — горячая волна, стирающая все, что окружало их сейчас. Гермиона видела только его, чувствовала только его, хотела его. Зарывшись руками в густые рыжие волосы, она всем телом прижалась к парню, от чего он зарычал прямо в их поцелуй, не отрывая губ. Его рука скользнула вниз по ее бедру, подхватывая под коленку. Инстинктивно девушка оттолкнулась от пола и обхватила талию Рона ногами. Через джинсы Гермиона чувствовала его возбуждение. Не один раз она представляла себе, как это будет впервые, и всегда думала об этом с опаской, сейчас же наяву она только покрывалась мурашками от возбуждения, ощущала, как внизу становится влажно, и хотела только, чтобы он стал еще ближе, так, как только сможет, стал частью ее. Держа девушку под попу и продолжая неистово целовать, Рон распахнул дверь в ближайший класс и сразу захлопнул ее за собой. Сюда боевые действия не добрались, но в помещении все равно царил беспорядок — класс много лет стоял без дела. Всю мебель покрывал толстый слой пыли. В центре находился массивный круглый стол, вокруг которого располагались стулья. Отпихнув один стул ногой, Рон положил Гермиону на стол, нависнув над ней. Оторвав на секунду свои губы от губ девушки, Рон посмотрел ей в глаза и сразу утонул в них. Сколько в них было всего. Страсть, желание, счастье, не по годам зрелая мудрость. Ее глаза словно заглядывали ему в душу, подсказывая не останавливаться. Руки Гермионы коснулись его живота, заставив парня резко выдохнуть через зубы. Она наклонила голову и посмотрела на его ширинку, погладила напрягшийся член, от чего Рон прикрыл на мгновение глаза. А затем Гермиона, еще шире разведя ноги, придвинулась к нему, прижалась к его возбуждению и осторожно потерлась об него. Парень не мог больше сдерживаться. Он давно знал, что она будет у него первой, в своих мечтах он видел, как это происходит в первый раз. У них обоих. Но и представить себе не мог, как прекрасно это будет наяву. Все его инстинкты кричали о том, что пора стащить с нее одежду. И с себя тоже. Пора прижаться своей разгоряченной кожей к ее хрупкому, гибкому телу. Будто прочитав его мысли, девушка уже медленно задирала его рубашку, скользя тонкими пальчиками по кубикам на прессе парня. За этот год война сильно сказалась на нем, сделав тело юного паренька поджарым и крепким — мужским. Гермиона закусила губу, почувствовав, как напрягся каждый мускул на его теле, как напряглись под тонкой тканью лифчика ее собственные соски. Резко, одним движением она скинула с его плеч рубашку, затем потянула наверх футболку и шумно втянула через ноздри его запах, когда парень остался только в джинсах. Рон погладил пальцами ее скулу, повел ладонью вниз, поглаживая шею девушки, спустился еще ниже, ощутив рукой возбужденно вздымающуюся грудь. Затем уже двумя руками обхватил тонкую талию и медленно начал поднимать майку Гермионы. Подавшись к нему всем своим естеством, девушка инстинктивно выгнула спину и подняла руки. Одним легким движением Рон стянул ее майку и впился глазами в тонкую ткань полупрозрачного кружевного лифчика, через которую отчетливо были видны возбужденные соски. Обхватив левой рукой небольшую упругую грудь, парень накрыл губы Гермионы своими губами и неистово поцеловал ее. Правой рукой он ловко расстегнул пуговицу на ее джинсах и потянул их за петлю вниз, от чего молния на ширинке податливо раскрылась. Гермиона в свою очередь справилась с ремнем на его джинсах, расстегнула пуговицу и потянула их вниз. Рон помог девушке одним движением бедер, после чего ловко скинул кеды, а за ними и джинсы остались на полу. Стягивая штаны с Гермионы, он оторвался от ее губ и провел кончиком языка по шее девушки, заставив ту испустить приглушенный стон. Румянец ударил в и без того горевшие щеки, когда Гермиона почувствовала, как Рон дрожащими пальцами, но все же уверенно стягивает с нее белье. Оставшись перед Роном в одном тонком лифчике с широко разведенными ногами, Гермиона разрывалась от возбуждения и смущения, а затем она почувствовала своей влажной горячей кожей влагалища его твердый, нагой и разгоряченный член. На секунду Рон просто прижался к ней и сразу отстранился. Словно помедлив в нерешительности, парень сначала пальцами, а затем всей ладонью коснулся внутренней стороны бедра Гермионы где-то немного выше колена и, сдавливая кожу девушки, повел рукой вверх. И без того прерывисто и тяжело дышавшая, она словно ощутила в своем позвоночнике невидимую нить, которая тянулась к Рону, заставляя ее выгнуться дугой, раскинув руки и закрыв глаза. А затем он вошел в нее. Одним резким и сильным движением. И замер, ощутив вдруг ВСЕ. Гермиона судорожно втянула воздух, почувствовав, как резко растянулось все внутри, как что-то оборвалось, на секунду, на долю секунды причинив ей боль, а затем медленно выдохнула и непроизвольно сжала мышцы внутри. Рон застонал. И чуть подался бедрами назад, и сразу вернулся обратно. Медленно, не выходя из нее больше чем наполовину, парень двигался внутри. Девушке казалось, что ее сердце сейчас выпрыгнет из груди, кроме бешенного шума крови в ушах, в этом мире не осталось других звуков. Хотя нет, остался. Еще один — Он, его дыхание, такое тяжелое и осипший голос: — Гермиона… — когда Рон на последнем конвульсивном движении излился в нее… Невероятное осознание, обухом свалившееся на них, заставляло молча одеваться. Они теперь принадлежат друг другу! Почти рефлекторно Гермиона повела палочкой, стирая с себя и Рона свою кровь — напоминание о том, что она стала женщиной. Девушка еще застегивала джинсы, когда уже полностью одетый Рон подошел к ней, нежно обнял и поцеловал куда-то в макушку. Прижавшись к нему всем телом, Гермиона дышала им. Таким родным и таким знакомым… И прислушивалась к тому, что происходило сейчас в ее теле, познавшем только что… ЭТО. И просто позволила себе быть счастливой. А уже через десять минут… Большой зал. И некуда бросить взгляд, чтобы не увидеть павших. И стоны живых. И растерянность МакГонагалл, которая даже совместными с мадам Помфри усилиями не может остановить кровь из раны семикурсника с Пуффендуя — результат неизвестного проклятья. Тела Тонкс и Люпина, лежащие рядом, и Фред… Лицо Рона, страшно искаженное от горя. Лицо, которое только что принадлежало самому счастливому человеку в мире. И стыд. СТЫД. За то, что сама позволила себе забыться. Как она могла не подумать о своих близких? Не убедиться, что с ними все в порядке? Как?.. Миссис Уизли гладит рыдающего Рона по голове, находя в себе силы успокаивать, благодарить небеса за то, что все остальные живы, причитать, что дети — смысл жизни родителей. И Гермиона, не в силах совладать с собой, отворачивается от этой сцены. Слезы обильным потоком стекают по щекам девушки. Вместе с ними она глотает горькое чувство вины. Дети — смысл жизни родителей. Ее родители потеряли этот смысл. Нет, не так. Она ЛИШИЛА их этого смысла. Да, ради благой цели. Да, чтобы защитить. Но что сейчас с ними, удалось ли ей замести следы? Вдруг за этот год случилось что-то необратимое, о чем она и не знает? И поводом задуматься об этом послужила смерть брата ее любимого! И вот сейчас, лежа с ним в одной кровати, ощущая, как испаряется из нее успокоительное зелье — лошадиная доза, не меньше половины бутылки, — Гермиона теснее прижалась к Рону спиной и ощутила… его возбуждение. На секунду замерев, девушка невольно удивилась жару, обдавшему низ живота. Неверно расценив ее напрягшуюся спину, Рон пробормотал: — Гермиона, я не… ты не… извини. Я ничего такого не… Что не? Не хотел? Не ври! Хотел! Черт. Прости. Как не к месту! Но хочу. Как я тебя хочу! И она, она тоже хотела его. Отчаянно, цепляясь за свои чувства как за соломинку, не дающую упасть в пучину отчаяния. Сосредоточившись на этом желании, Гермиона обнаружила внутри себя неожиданную смелость, даже раскованность, насколько это вообще было возможно. Девушка одним резким движением повернулась к Рону лицом, потянулась к его губам и порывисто поцеловала его. Не ожидая такой реакции, парень несколько раз моргнул, пытаясь понять, не снится ли ему это. А затем обнял ее своими крепкими горячими руками и притянул к себе. В свой поцелуй Рон вложил все эмоции, все отчаяние, накипевшее за этот долгий день. И Гермиона поняла, что нужна ему не меньше, чем он нужен ей. Не отрывая губ, девушка легко толкнула Рона в плечо, и он поддался ее движению, поворачиваясь на спину. Гермиона перекинула ногу через его талию, оседлав парня, разорвала поцелуй и одним стремительным движением стянула кофту через голову. Возбуждаясь еще больше от запретности своих действий, смущаясь от знакомства с новой собой, девушка позволила себе на секунду прикрыть глаза и, покачав головой, разметать по плечам кудрявые густые локоны. Прохладная масса волос, скользнув по спине, еще больше обострила все ощущения, добавила новую порцию мурашек, прокатившуюся по спине. Когда Гермиона открыла глаза, то увидела, что Рон смотрит на нее снизу с выражением невероятного восхищения. Его глаза блестели в мягком свете бра и в них читалось оголенное желание. С силой ухватив девушку за бедра, Рон перекатился вбок, оказываясь сверху, гладя ее бедро. Наклонился и через кружево лифа прикусил губами набухший сосок, заставляя Гермиону откинуть голову на подушки. Торопливо, неслушающимися пальцами молодой человек справлялся с джинсами — ее, затем — своими. На пол полетели носки, затем боксеры. Задыхаясь от желания, Гермиона сама стащила свои стринги и кинула их в неизвестном направлении, а Рон в этот момент скользнул ладонью по ее спине, практически срывая застежку с лифчика. И замер на миг, окидывая ее — нагую возбужденным взглядом. Гермиона же смотрела на его мужское естество — напряженное, с выступающими на розовой коже набухшими венами. Она протянула было к нему несмело руку, как Рон, перехватив ее ладонь, закинул руку Гермионе за голову, вжимая своей рукой в подушку, другой рукой поспешно схватил девушку под коленку, запрокинул ее ногу себе на талию и с громким стоном вошел в нее. Гермиона была готова к небольшой боли, ведь еще утром она была девственницей. Однако боли не было. Видимо, сознание, готовое, жаждущее этой близости, оградило ее от боли. Каждым сантиметром своего тела ощущая Рона внутри, Гермиона открыла глаза и встретилась с его потемневшим взглядом. — Ты… как? — выдохнул он. — Хорошо, — тихий шепот, и Рон накрыл ее губы поцелуем. Она ответила ему со всей страстью, чувствуя, как низ живота наливается приятной ноющей тяжестью. Это новое ощущение заставило девушку застонать прямо в их поцелуй. Мышцы промежности непроизвольно сжались, и его стон завторил ее собственному. Парень увеличивал темп, навалившись на Гермиону. Его левая рука все так же вжимала ладонь девушки в подушку, а правой он хаотично гладил девушку по бедру, поднимаясь вверх, заводя руку ей под попу и сжимая ягодицу. Оторвав свои губы от губ парня, Гермиона повернула голову набок и в голос застонала, когда внутри нее словно разорвался сноп искр. Это было похоже на ярчайший фейерверк, который не видишь, а чувствуешь. Мышцы на ногах девушки обмякли и бесконтрольно задрожали. Рону словно передалась эта дрожь. Отпустив руку Гермионы и опершись на обе ладони, парень с силой втискивал себя в нее, закусывая губу, когда ее мышцы конвульсивно сжимали его. Еще ощущая отголоски оргазма, девушка почувствовала, как его член еще сильнее набухает, еще сильнее давит на нее изнутри, продлевая удовольствие, дразня. И в следующий миг Рон тоже достиг пика, кончил в нее теплой струей и, не выходя из нее, без сил уронил голову Гермионе на грудь. Молчание. Теплое и уютное. Она знала, что это молчание означает гораздо больше, чем любые возможные слова. Оно кричало о необъятной нежности, оно обозначало самую суть всего, что может быть между мужчиной и женщиной. Когда спустя минуту или целую вечность он перекатился с нее на другую сторону кровати, Гермиона уже проваливалась в сон. Последним, что она почувствовала, было теплое мягкое одеяло, накрывающее ее расслабленное удовлетворенное тело. Завтра, обо всех проблемах она будет думать завтра. Когда следующим утром они позвонили в дверь дома, где жила мать Гермионы, им открыла сухая изможденная женщина. Гермиона не могла поверить, что знает ее. Нет, эта убитая горем дама была на десять? пятнадцать? лет старше ее матери. — Кто вы? — глухим голосом спросила она, не узнавая свою дочь. — Меня не интересует покупка страховки. — Ремерум, — не тратя времени, проговорил Рон, наставив палочку на женщину. Гермиона никогда раньше не видела, что происходит с человеком, с которого сняли действие обливиэйта. Наверное, так же в очень ускоренной перемотке выглядит отрезвление. Во взгляд матери Гермионы возвращался смысл, возвращалось осознание. Спустя минуту, моргнув, она бросилась на шею дочери, и обе безудержно зарыдали. Рон, переступив с ноги на ногу, затолкал плачущих дам в дом. Спустя некоторое время они сидели в гостиной, и парень с помощью волшебной палочки разливал по чашкам чай. Мать Гермионы хоть и находилась в крайне растерянных чувствах, никак не могла оторвать взгляд от этого процесса, ведь она никогда раньше не видела, как колдуют. Она поведала Гермионе историю болезни отца, то, как сложно было последние два месяца перед смертью — мистер Грейнджер почти все время находился в больнице под действием сильнейших препаратов, и его жена валилась с ног, ухаживая за ним, часто ночуя в его палате. Мать также поведала Гермионе, что единственный человек, благодаря которому она не сошла с ума, был их сосед — Девид Питерс. Успешный американский писатель, решивший сбежать от привычной жизни после смерти жены. Сорокасемилетний Девид был умен и интеллигентен. Купив дом в Австралии, он оставил все привычное на другом конце планеты, чтобы пересмотреть свою жизнь. Потеря жены дорого далась ему. Она ушла внезапно — ее машину вынесло с дороги на горном серпантине. От кабриолета, упавшего в пропасть, мало что осталось. За рекордные два месяца после похорон написав пронзительный роман «Закоулки души», Девид получил пулитцеровскую премию, мировую славу и признание. И желание сбежать в тишину и покой. Так он и поступил. Молодая печальная женщина с такой нехарактерной для Австралии внешностью сразу привлекла его внимание. Дома в Америке его все время окружали ослепительные красавицы, жаждущие стать новой миссис Питерс. У них всех было жутковатое сходство, добавленное руками именитых пластических хирургов. Это желание втиснуться в надуманный шаблон каждый раз пугало Девида, заставляя обходить этих дам стороной, разжигая ненависть к охотницам за халявой, ловящим мужчин «на живца». Все эти женщины были пустыми и предсказуемыми, не такие вдохновляют писателей на великие романы. А вот его новая соседка явно несла в себе особую глубину, штамп огромной печали. Ее глаза рассказывали историю, и с каждым днем Девид все больше хотел ее узнать. Нелюдимая женщина не принимала гостей, жила одна, не заводила домашних животных. Лишь коротко кивала новому соседу при встрече, позволяя себе растянуть губы в подобие улыбки, соблюдая приличия. Более тесное их знакомство началось совершенно случайно. Воскресным утром Девид проснулся еще до рассвета и, не обнаружив в себе желания дальше спать, вышел на крыльцо с чашкой дымящегося кофе, чтобы насладиться утренней свежестью. И через низенький декоративный заборчик, разделяющий их участки, увидел ее. Его соседка, обессилено опустив лоб на руки, сидела на крыльце своего дома. Девид был уверен, что эта слабость была дозволена самой себе исключительно из-за уверенности, что вся округа еще спит. Мужчина замер в нерешительности, обдумывая, стоит ли позволить себе заговорить с ней, предложить выслушать, подставить плечо. Позже, узнав историю этой женщины, он был рад, что все-таки решился обнаружить свое присутствие в то утро. В последние восемнадцать дней перед смертью мужа Девид стал ей опорой. Ощущая, как оживает ради нее, мужчина благодарил небеса за решение переехать именно в Австралию, за решение купить именно этот дом, за свою решительность тем утром… Выслушав рассказ матери, Гермиона озадаченно и медленно повернула голову к Рону. Встретившись с девушкой взглядом, Рон коротко кивнул, зная суть ее вопроса. Гермиона тряхнула волосами, сосредотачиваясь на самом важном для нее. Глубокий вдох и: — Мама, — голос дрогнул с непривычки. — Почему папа, — слезы, — не прибегнул к помощи магии? Его бы спасли, — последние слова, задыхаясь, еле-еле. Мать Гермионы потупила взгляд, вздохнула, начала мять руками подол туники. — Детка, он… Пойми правильно. Мы гордимся твоей особенностью. Но твой отец... Он всю жизнь был врачом. Мы вместе с ним давали клятву Гиппократа. За годы учебы, а потом и практики видели бесчисленное количество изощренных болезней. Это с людьми делает природа. Только сами люди могут с этим бороться. Это долг врачей — защищать жизнь и здоровье людей. А если есть магия, то чему мы с твоим отцом посвятили жизни? Это было его решение — уйти как обычный человек… Гермиону словно молнией поразило. Глаза моментально высохли, в горле пересохло. Девушка сидела на диване, невидящим взглядом уперевшись в одну точку — где-то над правым ухом матери, — и медленно осознавала страшную правду. Ее отец —самый добрый, мягкий и гуманный человек в мире много лет считал свою дочь извращением природы. Ему настолько была неприятна самая мысль об этом, что он предпочел умереть в муках, только не прибегать к ее помощи. Предпочел бросить мать в страданиях, только чтобы не нарушать «естественный», считай «правильный», порядок вещей. А мать? Раз не настояла на обратном, значит, считала так же? Боже… Спустя полчаса, Гермиона, дрогнувшей рукой держа палочку, направленную матери в лицо, произнесла: — Обливиэйт. И стерла себя из ее памяти навсегда. И подтолкнула попытаться начать все с нуля с Девидом…