The merciless stars

Пепел.

      Всюду горький, рассыпчатый пепел: в мертвом, застывшем воздухе, в тревожном порывистом дуновении ветра, в глазах, раздраженных, слезившихся, в горящих легких. Кажется, даже душа, прогнившая, черная, словно смоль, вся пропиталась им — заполнилась до отказа, до предела, который, как оказалось, всё же имеет место быть. Она всё еще пытается вырваться, но разум сильнее, ты сильнее, ты не позволишь ей, как бы больно тебе ни было.       Легкие, изможденные недостатком кислорода, кровоточащие, опаленные диким, неподвластным пламенем боли, горят, полыхают незримым безудержным огнем, и кажется, воздух в них вот-вот закончится, а ты упадешь замертво, будучи выжженным, опустошенным изнутри. Молодое горячее сердце все еще бьется в твоей груди, гулко барабаня по ребрам, которые от перенапряжения вот-вот разорвут плоть.       Ты совершенно обессилен. Разбит на сотни мельчайший, острейших осколков, словно маленькая, хрупкая, фарфоровая куколка. Ты жалок и немощен — вот он твой истинный лик, будущий принц Мьюни. Ничего не скажешь. Ты невесело хмыкаешь, а потом, резко запрокинув голову вверх на встречу пепельно-красному солнцу, начинаешь истерично хохотать, громко и безудержно, будто сумасшедший. Никчемный. Тебе жутко смешно: ты чувствуешь боль, ощущаешь её каждой фиброй, каждой клеточкой своего тела — ведь, черта с два, ты жив.       Что же касается её — она не чувствует боли. Ты с силой бьешь себя в грудь, и у тебя чернеет в глазах, а из легких вырывается порывистый, рваный выдох, но ты все так же чувствуешь, всё так же живешь. Ты психуешь, пинаешь босыми ногами сухой невесомый песок и истошно кричишь, воешь, словно дикий волк на луну, рыдаешь. Горячие слезы падают на её неживое, бледное лицо, скатываются по всё еще смуглым щекам в песок, и безмолвно растворяются в нем. В конце концов, ты срываешь голос, переходишь на немой гортанный рык и вновь запрокидываешь голову.       Небо, распростершееся от края до края земли, единственное, что ты видишь сейчас, как и ожидалось, вовсе не чернеет, как в пафосных голливудских фильмах, — багровеет от пролитой невинной крови. И, кажется, твои глаза уже вовсе не слезятся от горького пепла, — так же неистово кровоточат. А пепел, словно тот же песок, просачивается сквозь пальцы, и ты чувствуешь, как попусту теряешь драгоценное время, а вместе с ним и последнюю надежду.

Тембри ничего не говорит.

      Молчит, и самое страшное, видимо — понимает тебя. Её исхудалые, бледные плечи чуть ссутулены, и всё так же дрожат в немой судороге. Она вновь и вновь опускает глаза вниз, чтобы ты не видел её слез — ведь демоны не плачут. Ветер растрепывает её и без того непослушные чуть красноватые локоны, которые отражая свет закатного солнца, кажутся тебе пламенем, а соленые слезы смывают тушь с пушистых ресниц. На её щеках остаются почерневшие дорожки слез, перемешанных то ли с тушью, то ли с ненавистным пеплом, и тебе чудится, будто они, словно концентрированная кислота, разъедают её нежную кожу. А может и не чудится — ведь демоны не плачут.       С благоговейным трепетом, ярко пылающим в потухших глазах, ты аккуратно берешь небольшую, уже чуть похолодевшую ладонь Марси в свои трясущиеся то ли от сдавливающего легкие волнения, то ли от леденящего душу ужаса, руки и прижимаешь к тому месту, где, по идее, у тебя должна находиться та самая душа, если таковая, конечно, вообще имеется.       —Хей, Марсиа, смотри! — весело кричишь ты, лихорадочно хватаешь девушку за руку и пытаешься показать ей что-то интересное.       Но твои мысли опять где-то теряются, беспорядочно разлетаются, словно воздушные белые мотыльки, стоит тебе коснуться её рук. Ведь у нее очень красивые руки: аккуратные маленькие ладошки, тонкие аристократические пальцы. И ты всё никак не можешь понять, зачем она ходит на это чертово "ка-ра-тэ". Ты считаешь, что ей просто необходимо научиться играть на фортепиано, чтобы собирать полные залы консерваторий и играть, играть, играть…       Хотя на самом деле ты и знаешь что эта непоседливая девчонка просто в восторге от Японии, ты плохо представляешь себе, что это вообще такое, но активно киваешь головой, когда Марси вдруг невзначай заводит о ней речь: аниме, манги, каратэ, в конце концов одежда. Обычно Диаз носит просторную серую футболку из нежнейшего хлопка, заправляет её в милую черную юбочку в складку, а сверху натягивает объемную красную толстовку на манер тех пуловеров, которые ты не раз встречал в японских мангах, которые она давала тебе почитать. А еще она носит забавные черные гольфы чуть выше колена, и это выглядит безумно мило.       Ты невольно всхлипываешь и вновь начинаешь рыдать, горячо, порывисто, живо, — ведь ты живой. А в еще не до конца прогнившей душонке что-то надрывается, а затем вспыхивает, взрывается ослепительным фейерверком воспоминаний, таких невыносимо теплых, родных, но лишь на мгновение, а затем так же быстро сгорает, превращаясь в едкий пепел, выжигая все на своем пути. А что-то черное, липкое, скользкое начинает заполнять этот участок души, погружая его во тьму. Медленно, неспешно, лениво оно тихо завладевает небольшой частью твоей души.       А ты всё так же порывисто дышишь, словно уличная собака-бродяга. Легкие надрываются, и выдохи получаются какими-то рваными, неровными. И Тембри чудится, будто бы при каждом вдохе твое чертово сердце, которое до сих пор почему-то бьется, останавливается, как при клинической смерти, а затем вновь начинает биться в ускоренном темпе, а впрочем, может, и не чудится… У тебя слегка кружится голова, но ты продолжаешь дрожащими руками держать ладони Марси. Они все такие же мягкие, а кожа такая же нежная, какой и была в прежние времена.       Она все так же пахнет лесным фундуком и молочным шоколадом. И тебя страшно, признаться ведь, это твой любимый запах — запах шоколадной пасты с ореховой крошкой.       —Шторм, это — моя кружка! — заявляет тебе девушка и одергивает за руку, требовательно постукивая ножкой.       И тебя будто электрическим током прошибает от её касаний. Приятно. Но ты не торопишься отдавать этой напыщенной индюшке пусть даже и её чашку с горячим шоколадом. Наоборот. Ты весело смеёшься и отпиваешь глоток, затем другой. Шоколад, теплый, горячий, приятно, сладостно обжигает. Что-то внутри взбудораживается, приятно теплеет, и ты вновь смеешься, и она тоже от чего-то вдруг начинает заливисто хохотать.       —У тебя усы! — хихикает она, и, взяв со стола салфетку, аккуратно вытирает шоколад с твоих губ. По-дружески.       Ты здорово краснеешь, а сердце, как бешеное, лупит по ребрам, тебе душно, даже очень, но пожалуй, оно того стоит.       Ты легкими движениями стряхиваешь с её каштановых волос невесомый, почерневший, смешавшийся с пеплом, песок. Аккуратно, еле-еле дыша, гладишь каждую прядь, пытаешься вдохнуть, вновь почувствовать тонкие, терпкие нотки миндаля.       —Я говорил тебе, что у тебя потрясающие волосы? —спрашиваешь ты у Марси, которая вот-вот подскочит, ведь ей жутко наскучило сидеть на одном месте, а ты вновь бережно перекрещивая правую прядь над левой, делаешь вид, что не замечаешь её рвений.       И действительно, заплетать эту непоседливую девчонку одно удовольствие. Её волосы тяжелые, прямые, гладкие, но очень-очень мягкие, вовсе "непринцеские". У принцесс волосы легкие, воздушные, чуть вьющиеся — просто потрясающие, но у неё все равно почему-то лучше — считаешь ты. Они темные, густые — напоминают тебе шоколадную пасту, или загустевший кленовый сироп, который вы наперегонки уплетаете с блинчиками.       —Пфф, неправда, — смущенно выдает Марси.       —Правда! Слышишь? Это чистейшая правда! —надрываясь кричишь ты, неаккуратно, пожалуй, даже слишком сильно, тянешь прядь на себя и не успеваешь опомниться, когда тебя за запястье неожиданно, но очень вовремя хватает полуживая Тембри.       —Ей, должно быть, больно, — неразборчиво, нервно, как-то уж слишком виновато шепчет она, пряча под рыжей челкой опухшие, покрасневшие от слез глаза.       А ты дергано, будто в замедленной съемке, пытаешься расслабить пальцы, крепко вцепившиеся в волосы неживой подруги. Осознание приходит слишком поздно и слишком тяжело дается тебе. Ты не хочешь верить в её смерть, ты не можешь. Но в потухшем несколько секунд назад разуме вновь вспыхивает слабая искра надежды, а твои глаза вновь загораются буйным, безудержным огнем, и даже Тембри становится немного не по себе.       В твоем же обезумевшем от горя и ужаса сознании всё еще тлеет небольшая надежда. И ты даешь себе слово, зарекаешься на том, что вечно будешь бежать за солнцем, пока оное не потухнет в хаосе бесконечности. Вечно. Судорожно задыхаясь, падая, сбивая ноги в кровь, и снова поднимаясь. Вечно будешь бежать. Ты обыграешь кровавую, несправедливую, жестокую судьбу, отобравшую у тебя все, ведь тебе уже нечего терять, ты не боишься. Ты до последнего будешь лететь за солнцем к безумству высоты.

Так можешь сделать только ты!

***

      —Ты уверен? —в который раз переспрашивает тебя Тембри, уже знающая, что отговаривать тебя от этой затеи бесполезно, слишком поздно, не смотрит на тебя, не может — слишком больно, горько, слишком правдиво и реалистично.       —Да! —сплевывая соленую кровь с губ, уверенно отвечаешь ты.       Что-то полыхает в легких, горит. Ты вновь затягиваешься в приступе кашля, пытаясь потушить что-то горящее, рдеющее внутри. Видно, пепел вновь до изнеможения заполнил легкие. Пепел, пепел, пепел — слишком много. Тревожный, колеблющийся воздух, насквозь пронизан им. И даже в звенящей, пугающей, тяжелой тишине что-то пепельно-черное затрагивает твой трепетный слух.       Но ты думаешь лишь об одном. Думаешь о самом сокровенном, тайном, заключенном под семью печатями, спрятанном в самом дальнем уголке души, куда еще не успела добраться смоляная гниль. И черная, как пасмурная, беззвездная ночь, грешная душа до самозабвения бьется о стенки легких, трепещет в ужасе. Пытается вырваться, но ты не позволишь.       Ты свято веришь, что Тембри не подведет. Пожалуй, единственное, во что ты вообще сейчас способен верить. Даже зная исход, догадываясь о грядущем, ты не способен поверить в себя. Ты уже был слишком самонадеян, слишком самоуверен, и поплатился за это пред "святыми" небесами, а потому не хочешь повторить прошлых ошибок. Слишком уж дорого обходятся тебе их последствия, слишком уж дорого торговаться с небесами, и ты не понаслышке знаешь об этом.

Точен, как штык, Как штык жесток. Мир в один миг Ляжет у ног!

      Но в ней ты уверен, как ни в чем другом. Ведь ты знаешь: "Кто правит, злом может спасти". Ты всеми фибрами истлевшей в прах души веришь, что сможешь этой самой душой выплатить дань алчным небесам, и вернуть к жизни того, кто очень дорог тебе. Надеешься, что этим чертовым, прогнившим, как твоя душонка, небесам хватит этого. Тело пробивает крупная, судорожная дрожь. И тебе уже чудится вьющийся змеей путь в никуда, а может вовсе и не чудится…       "Это не страх", — раз за разом уверяешь себя. Ведь ты уверен, это — нечто большее, нечто великое, темное, мрачное, неподвластное, словно языки темного пламени. Оно заполняет твою порочную, никчемную душу, и затуманивает остатки разума.       Тембри же говорит, что это мужество, которое есть лишь у тех, кто ощутил сердцем страх. А потом чуть тише добавляет:       —У тех, кто смотрит в пропасть, но смотрит с гордостью в глазах.       Но, черта с два, ты уверяешь себя в том, что будь у тебя хоть капелька мужества и немного ума, ситуация не вышла бы из-под контроля, а потом даешь себе мысленный подзатыльник, за то, что всё ещё дрожишь, как осиновый лист. Тембри права, в лицо смерти надо смотреть с достоинством. Чтобы прыгнуть в небо, в гремящий грозами поток, надо быть смелым, сильным, уверенным.

Тело бьет дрожь, И на краю Ты продаешь Душу свою.

      Веки ощутимо, но приятно тяжелеют. Наливаются тяжелым серым свинцом. А вокруг всё темнеет, будто от тлеющего пепла, застывшего в глазах. Глаза раздраженны и слезятся, но ты почему-то получаешь от этого удовольствие, жгучее, приятно щекочущее, игривое и долгожданное. Ты готов погрузиться в пучину тьмы. Готов отдать себя целиком, и кромешная темнота наконец поглощает тебя. Медленно, но верно заполняет каждую клеточку твоего тела, разливается по сосудам, и кажется, вены на запястьях даже темнеют.       Последнее, что ты видишь перед собой — Тембри на фоне пепельно-багрового неба. Она жутко напряжена, и поднимаясь в воздух, чуть дрожит. Но из её уст четко и резко вылетают слова страшного заклятия. И ты готов поклясться, что заходящее, закатное солнце за её спиной, закатываясь за горизонт, оставляет за собой кроваво-красный след. А ветер, тревожно трепещущий в её волосах, тот же, что вечность назад, шепотом мелодично вторит девушке. И, кажется, что время застыло и даже буйный вихрь пепла и песка вокруг неё остановился. Пугающе красиво.

Хозяин торг ведет, Душа, как ночь, черна, И дьявол не берет…

      —Кому она нужна?—в последний момент неожиданно, и как-то совсем горько усмехается Тембри, ты еле-еле её слышишь, пытаешься ухватиться за отголоски тлеющего в бесконечном вихре пепла сознания, но позорно проваливаешься в темень, уже не в силах выбраться из неё.

Царство тьмы поглотило тебя, а твой разум стёрся в пыль.

***

      —Кхт, Кхт, Шторм?! — ты слышишь громкое биение сердца, и что самое главное, не своего, а потом кашель. Очнувшаяся девушка стремглав бросается к твоему ослабевшему телу. Странно, но ты чувствуешь боль и неожиданно вдруг понимаешь, что ты…       —Живой!— слабо, но очень радостно, пронзительно, звонко восклицает Марси.

Ты упал со стоном, опаленный высотой…

Так и не долетев до солнца, ведь цена жизни слишком высока… За неё расплатится смерть, что есть та, кто, по всеобщим убеждением, правит злом…