The merciless stars

      — Привет, — весело улыбается Марси, одаривая принца своей самой искренней улыбкой.       Шторм, чуть взлохмаченный, небрежно растрёпанный, сейчас больше похожий на обычного дворового парня, нежели принца целого измерения, едва ли заметно вздрагивает от неожиданности, и оглянувшись по сторонам, жмурясь от яркого, ослепляющего света последних лучей солнца, наконец замечает Марси невдалеке от себя.       Большое медовое солнце аппетитно, словно нежнейшие сливки, медленно, словно плавящаяся сталь, тает в алом свете последних лучей, а затем и вовсе растворяется, оставляя покрасневшие следы на мягком акварельном небе, на фоне которого и без того худенькая фигурка Марси кажется Шторму особенно хрупкой и маленькой.       Отчаянный поток промозглого северного ветра — прохладное дыхание незаметно подкравшихся сумерек, обжигает, словно звонкая пощечина, отрезвляет затуманенный рассудок, и принц, очнувшись от грёз, вновь смотрит на девушку. Её невесомый силуэт, будто воздушный призрак, легко качается в такт едва ли различимой человеческим слухом завораживающей мелодии океана, зовущего, мучительно манящего к себе. Звонкие ликующие волны в свете предзакатных лучей кажутся принцу темно-янтарными, и он вновь невольно проводит параллель между позолоченным глянцем волнующегося океана и мягким взором ее глаз, цвета меди, подобных морю, там силуэты, дикие растения и мачты затонувших кораблей.       Её лёгкие каштановые косы, растрёпанные очередным небрежным дуновением, словно те же волны, причудливо вьются на ветру, а вплетеные в них шелковые ленты собираются в незатейливые узоры.       — Ну, здравствуй, — он наконец-то ловит оледеневшие, чуть посиневшие руки Марси в свои тёплые ладони, и по его телу проносится едва ли заметная волна электрического тока. Ее смуглые исхудалые ладошки, пускай и обжигающе холодные, по прежнему такие же нежные, какими и были, кажется, буквально вечность назад. Совсем не принцесские, нет. Её руки, кажется Шторму, покрыты лаской, словно глазурью покрывает с любовью пекарь имбирные пряники. Тонкие, аристократично красивые, длинные пальцы аккуратно, как-то совсем несмело переплетаются с пальцами принца — ничего, казалось бы, незначащий жест приятно греет его больную, искалеченную, погасшую во мраке душу. И Шторм понимает, что пока Марси держит его за руки у него ничего не болит, — ну, здравствуй, — шепотом повторяет он, заключая девушку в объятия.       Марси, кажется ему, стала ещё меньше с их прошлой встречи. Он едва ли чувствует ее тоненькие ослабевшие ручки, которые уже и не могут обхватить его полностью. Зато ясно ощущает каждый из ее позвонков, пугающе четко выступающий на ее изможденной, исхудавшей спине. Би-Флай, кажется даже, чувствует ее едва бьющееся сердце сквозь тонкие зубцы рёбер.       А может… Может быть, это просто он стал ещё выше и даже шире в плечах — замечает она, возмущённо фыркнув, но объятий все же не прерывает.       Шторм незаметно вдыхает нежный, совсем ненавязчивый аромат её каштановых волос и чувствует потрясающий запах шоколадной пасты с орехами — свой любимый запах. А ещё чувствует мягкий хлопок под своими ладонями и узнает её (и свою, вроде бы, тоже) любимую серую хлопковую футболку. «Мягче этого хлопка, — думает он — могут быть только объятия Марси».

***

      В растекающейся пурпурной дали, в потемневшей воде, отливающей насыщенно медным цветом, медленно, будто увязнув в ней, словно в туманной полудреме, плывут тяжёлые, сонные корабли, что-то тихо бормоча себе под нос, шумно расплескав огни верениц. Негромко вторит им мелодичная печальная колыбель сверкающих апельсиновых волн, больше напоминающая негромкие страдальческие стоны плачущих, и даже шумная песнь прибоя затихла, растворившись в плаче океана.       Тихо стонущие в предсумеречной тишине волны, окроплённые завораживающим светом недавно взошедшей на купол алеющего в последних лучах уходящего солнца небосвода кровавой луны, действительно кажутся Шторму пугающими кроваво-красными, а на вкус чуть солоноватыми со жгучим металическим привкусом.       Принц крепче прижимает к себе Марси, уже чуть подрагивающую, словно осиновый лист на ветру, от леденящего холода, противно ползущего вдоль позвоночника, и успокаивающе заботливо гладит судорожно трясущуюся девушку по спине. Марси благодарно улыбается Шторму и поудобнее устраивается в его тёплых любящих объятиях. А впечатлительному Би-Флай кажется, что в его руках тает маленький кусочек молочного шоколада… с фундуком, конечно же.        Ноги приветливо гладит немой прибой. А невдалеке на пристани, подстрекаемые нервным порывом ветра, отражая приятную бархатную синеву, мягко шумят шелковой листвой темно-зеленые, высокие, стройные кипарисы. Словно искры огненного костра, маленькие листья кипарисов медленно тлеют в сумеречной дымке чуть потускневшего лилового небосвода, унося за собой печальные стоны волн.       — Я люблю, — рвано выдохнув, совсем тихо шепчет Шторм в макушку Марси, покрепче прижимая к себе миниатюрную девушку, — тебя…       Марси на пару секунд отрывается от созерцания чарующе красивого океана, и, как-то таинственно, будто замышляя очередную шалость, сощурив глаза, внимательно смотрит на принца, заботливо обнимающего ее. Она, по-кошачьи наклонив голову, заглядывает в его волнующиеся глаза, в которых, чудится ей, отражаются океаны в тысячу раз прекраснее этого и удовлетворенно выдыхает.       «Малахит», — от чего-то думается ей и она наконец отвечает:       — Я знаю, — всё, что говорит она, возвращаясь к созерцанию океана, до которого ей теперь совершенно нет дела, и печально вздохнув, кладёт голову на грудь принцу.       Последние, предзакатные лучи тлеющего в собственном зареве солнца, словно легкая шаль, причудливыми рисунками по-матерински заботливо обнимают предплечья девушки, а Шторм плечом вновь чувствует нежнейший хлопок любимой серой футболки. «Нежнее этого хлопка, — думает он, едва заметно улыбаясь собственным мыслям— могут быть только руки Марси». Он крепче сжимает в своих руках маленькие девичьи ладошки, в попытке согреть оледеневшие пальчики любимой. Она лишь апатично пожимает плечами, стараясь не обращать внимания на заледеневшие конечности.

***

      Солнце догорает, медленно, тоскливо и совсем уж как-то печально, оставляя за собой неприятный кровавый металлический остаток напоследок, как это по обыкновению и бывает горькими летними ночами. А вместе с ним, кажется, догорают, истлевают в терпком пепле и последние часы тёплого августа на ресницах.       Марси, как бы банально и наигранно это не звучало, совершенно не любит прощаться. Прощания, особенно долгие, навевают ей неприятную, тягучую, словно плавленая сталь, тоску и какую-то горькую, нет, вовсе не благородную, печаль.       — Ты ведь знаешь, от тебя остаётся в памяти только хорошее, — хрипло, сдавленно и совсем горько смеётся девушка, и это, напоминает впечатлительному принцу — смех обреченного, который вот-вот разрушиться. Затем тихо и уж как-то чересчур виновато Марси прибавляет, — извини, что тебе от меня ничего не останется…       Марси широко, искренне, будто ребёнок, улыбается, оголяя ряд белоснежных зубов, а затем нежно, вкладывая всю свою душу и чувства, целует принца в щеку, выражая всю свою любовь и преданность в одном этом жесте. Удовлетворенно выдохнув, тихо шепчет Шторму едва слышное «Ты — моя жизнь», и опалив его кожу ледяным дыханием, закрывает глаза.

Навсегда

.       Шторму кажется, что весь мир вокруг него остановился, и даже звезды в глубокой темно-синей дали сочувственно замолкли от такой чистоты, а северный ветер, бережно расплетая косы, тихо начал напевать странную, до боли знакомую мелодию, которую Би-Флай определенно не хочет слышать — реквием, возможно, ему лишь чудится. Принцу хочется закричать, завыть, но вырывается всего лишь жалкое, до невозможности тихое «нет».       — Ты — это детские сказки. Ты — ожидание праздника в пластиковых коронах, — тихо воет Шторм и раз за разом бьет себя в грудь с такой силой, что из сгорающих легких вышибает весь воздух, — Ведь ты отдаёшь всё самое лучшее… Ведь ты оставляешь мне всё самое лучшее, не прося взамен ничего… — роняя крупные горячие слёзы, рыдает несчастный Би-Флай разрывая голосовые связки в хлам, — Это все, что я помню. Это все, что я сохраню о тебе в своей памяти, только ответь, зачем ты так ранишь? — тихо шепчет юноша не своим голосом, целуя холодный лоб девушки — Ведь если я — твоя жизнь, то ты —         

моя смерть, потому что без тебя моя жизнь невозможна. И я умру, умру раскинув руки на темном дне дне твоих бездонных глаз.