The merciless stars

      Пахнет легким потом. Дурманящий аромат спиртного и свежего слабоалкогольного хмеля щекочет обоняние. Сознание плывет, а яркий свет стробоскопов — розовый, желтый, белый, — безумно бьет по глазам.

Она там одна. Танцует на балконе под этим белым светом бледно-голубой луны.

      Через открытую форточку сквозит, только все вокруг все равно мокрые. «Это не клуб, детка», — усмехается про себя Марко, наблюдая за веселыми подростками в пьяном угаре. Их лица теряются, сливаются с цветными бликами пылающего неона, тонут. Он тонет вместе с ними.       Марко, на самом деле, хороший парень и такие места посещает нечасто, однако дискомфорта не чувствует. Главное, наверное, это — суметь поймать эту волну, почувствовать удовольствие от каждого движения, каждого брошенного взгляда и каждой улыбки; на несколько секунд просто забыться, переступить смущение и робость, и наслаждаться вечером. Даже не так, главное это — не потерять волну: и пускай ты не попадаешь в ритм, наступил кому-то на ногу или облил пуншем проходившую мимо девчонку, — все это неважно, пока тебе хорошо.

До утра

      Целая вечность и всего лишь ночь. А это значит, что стоит оттянуться как следует, чтобы на следующий день было хорошо и немного стыдно. Чтобы Том, собственноручно затащивший Диаза на эту вечеринку, на следующий день потрепал его по голове и, в очередной раз притворно удивившись, сказал, что такого от паиньки-Марко он не ожидал. Чтобы еще неделю спустя в карманах привычной красной толстовки находить номера незнакомых красоток (и не только), имена которых вовсе и не помнит.       Марко быстро вливается в шумную толпу. Он един с ней, с этой яркой палитрой будоражащей беззаботности, граничащей с пороком или безумием.       Он жадно глотает ртом воздух, часто выдыхает, не вслушиваясь в эту быстробьющую музыку, невнятную густую речь. Чувствует, как по влажному лбу стекают капельки пота. Чьи-то руки мягко касаются толстовки, кто-то толкает его плечом, а местный недо-диджей что-то несвязно орет в микрофон. В этом нетрезвом хаусе Марко находит некоторую гармонию. Два диаметрально противоположных полюса одной ночи. Полярная ночь? Смешно.

Смешно и глупо.

      Марко сам удивляется, какие только мысли в голову не полезут в таком состоянии, видимо, именно поэтому Том каждый раз и рекомендует оставить ее дома прежде, чем выйти.       Диаз расслабленно выдыхает в густой пьяный воздух. Не танцует — плывет. И снова его взгляд падает на одинокую блондинку на балконе.       Она не видит его, да и не смотрит в эту непроглядную пеструю гущу. У нее есть плеер и наушники, будто вместо вен. В которых, наверняка, течет очередной кавер Лимп Бизкит. Сама по себе. В бледном свете одинокой луны, словно под дождем. Ясно — своя тусовка с собственной атмосферой. Наверняка она никого не ждет. Да и вряд ли будет кому-нибудь рада...       Юноша ставит стеклянную бутылку уже с порядком нагревшимся пивом на стол и неспеша выходит на балкон, делая вид, что вышел покурить. Сигарет у него, конечно же, нет. Он даже не собирается начинать лихорадочно искать их по всем карманам, медленно сползает по холодной поверхности стеклянной двери на пол, смотрит на нее со спины, а она будто его и не видит и молчит.       Ветер нежно треплет его влажные от пота волосы, гладит шершавые ладони, заставляя кожу покрыться мурашками. Луна мягко очерчивает её легкий силуэт в ночной темноте: чуть смуглые загорелые руки, изящные голые плечи, короткие, совсем светлые, выгоревшие на ярком слепящем солнце волосы. Есть что-то отдаленно знакомое в этих веснушках-звездочках, рассыпавшихся на высоких щеках, и печальном изгибе белых бровей, что-то узнаваемое во вьющихся редких голубых прядях и ямочке на подбородке.       Она, в отличии от всех них, по-настоящему наслаждается вечером, а не топит в нем мучительную безнадежность, язвительно шепчущую над самым ухом, — мелькает где-то на периферии его сознания, но Марко тут же давит эту мысль, с шумом откидываясь головой назад. А она наконец его замечает.       —Отстойный день? — спрашивает юноша ни с того, ни с сего, решив начать диалог со странного вопроса. Впрочем, Марко никогда не умел красиво знакомиться, это явно не его конек.       —Отстойная жизнь, — усмехается девушка, глядя на запотевшую бутылочку содовой в своих руках. Голос у нее низкий и чуть хриплый, но приятный.       —Ммм, оптимистично, — понимающе мычит Марко, поджимая губы, — Хочешь закончить? — сипло смеется он и косится вниз с балкона. Внизу темнеет хозяйский сад, тонет в тени манно цветущая акация, тихо шепчет трава. Что-то стрекочут цикады. В этой же темноте тонет их незыблемое молчание.       —Джеки, — через какое-то время вместо ответа хрипло представляется девушка, приветливо протягивая ему навстречу мозолистую ладонь.       —Марко, — приподняв одну бровь, будто в недоумении, которое, впрочем, вскоре сменяется непринужденной расслабленностью, представляется в ответ парень, — Хочешь уйдем отсюда? — спрашивает он, без интереса вглядываясь в силуэты по ту сторону стекла. Они, как штрихи на смазанной картине абстракциониста, беспорядочными бликами рассыпанными по залу, мелькают в розово-голубом электрическом свете и растворяются в синем тумане. Пытаются затоптать боль под ногами, только боль не на танцполе, она в голове.       —Пойдем, — безэмоционально кивает Джеки, поймав его взгляд.       —Ты даже не спросишь, куда? — он скрывает свое удивление неловким смешком и распахивает перед ней высокие стеклянные двери балкона.       —Плевать, — пожимает плечами она и смеется над его слегка сконфуженным и обескураженным выражением лица. Марко смеется вместе с ней.

Он уже не хочет ее забывать.

***

      И он действительно не забывает её. Даже не так — не может ее забыть. Помнит, черт его дери. Помнит каждый ее взгляд — пустой или полу-расслабленный, каждый взмах редких длинных ресниц, каждое неосознанное движение, совершенное ею.       — Агрх, — он просыпается от яркого белого света. Солнце слепит глаза, порождая сотни цветных отблесков, танцующих на голубом стекле и легком тюле.       Бликами слепых отражений в памяти всплывают неясные фрагменты их ночи: чарующий аромат нежнейшей акаций в пьяной темноте, густой и вязкой, накрывающей их с головой, звезды, редкими алмазными вкраплениями рассыпавшиеся в ней и одинокая молочная луна, разлившаяся по голым веснушчатым плечам.       По смуглой коже пробегают зыбкие мурашки, неаккуратно взбудораживая ещё непроснувшееся сознание. Марко нервно облизывает сухие потрескавшиеся губы. Голова монотонно гудит вместе с цветными пляшущими мушками перед глазами. Он смешно щурит большие карие глаза: веки, хрустящие и неподвижные, слипаются.       У неё глаза голубые, будто таинственный океан, в них плещутся пенные волны и отблески далёких звёзд, а веки тонкие-тонкие, как лепестки розовых вишневых цветков. Расслабленный, полупустой, но живой пока ещё взгляд и вечное молчание.       — Ну ты даёшь, парень! — Том в отличие от неё чересчур разговорчив, за словом в карман не полезет, — Где ты был всю ночь? — он беспечно усмехается, наблюдая за страдающим другом.       — Только не говори, что ты уже обзвонил все морги и больницы, — разминая шею, ёрничает Марко, — Мамочка, — усмехается он, с удовольствием вдыхая аромат только что сваренного горячего кофе.       Крыши ночью напротив — чересчур холодные. Марко это помнит — помнит всей поверхностью широкой спины этот отрезвляющий холод, заставляющий прижаться ещё ближе друг другу, дабы согреться. Помнит мягкие прикосновения её ледяных ладоней к своей горячей коже. Помнит её мятное дыхание на своей шее. Помнит...       — Эй, приятель, — Том беспардонно машет рукой прямо у него перед носом, распугивая легкие пёрышки несвязных воспоминаний,— я спрашиваю, где, черт тебя возьми, ты пропадал все это время?! — в янтарных радушках пляшет озорная смешинка. Однако, Том старается скрыть свою улыбку за сердитой гримасой старшего товарища.       — Гулял, — непринуждённо пожимая плечами, беспечно отвечает Марко и тянется к чашке с крепким чёрным американо.       Ночь между ними такая же чёрная, непроглядная, — будто старающаяся скрыть их от посторонних глаз, заслоняя тёмным шерстяным пледом. А в нем запутались паутинки далёких созвездий и молочные крошки звёзд. Они мерцают, пульсируют, как ясно выступающие вены на её изрезанных запястьях, как молодое дикое сердце в его груди, как учащённое горячее дыхание, слившееся в унисон в темноте.       — С кем? — Том наверняка лукавит, по одному только мечтательному взгляду друга прекрасно догадываясь, с кем гулял Диаз.       — Я... Я не помню.       Всё. До последнего вздоха. Ударившие в голову гормоны, ее затуманенный взгляд, влажные прикосновения горячих губ, нервную дрожь в руках, тонкие пальцы в своих волосах, бешеных ритм двух молодых сердец, сливающийся в унисон. Помнит всё. Всё, кроме её имени.       — Я не помню, Том, — он растерянно вздыхает, взъерошив густые вихры волос. Всё силится вспомнить ее имя, только в голове непроглядная сосущая пустота.       Люсайтор слабо усмехается: для Марко это обычное явление - не запоминать имена своих новых "знакомых", только вот этот мечтательный взгляд, опустошенная полуулыбка да встревоженная растерянность ясно намекают на то, что её он забывать точно не планировал. Диаз, в общем-то, никогда не был жиголо, крутящим с каждой встречной. Девчонки сами находили какую-то прелесть в этой его стеснительности, непосредственности, их умиляла его скромность и неиспорченность.       Марко лихорадочно обыскивает карманы красной толстовки, стараясь найти номер телефона, имя или хоть какую-то подсказку. Прямо, как в сказке, только вот его золушка убежала вместе с туфельками, вернее, вместе со старыми белыми кедами, оставив после себя лишь пыль воспоминаний, рассеявшуюся розовым облаком в подсознании, да легкий аромат ванили.       — Я должен её найти, — некоторое время подумав, заявляет он и умоляюще косится на друга, знающего едва ли не весь город. Том впрочем и сам не против найти таинственную незнакомку, укравшего сердце рассудок его лучшего друга.       — И как она выглядит? — обреченно усмехнувшись в который раз, вздыхает он.       — Эээ, ну она такая... — красноречиво изрекает Марко, — эээ...       — А можно чуть-чуть поточнее? — смеется Том.       — Ну, — тянет Диаз, стараясь как можно точнее вспомнить ее черты, — Она красивая, — заявляет он, но под скептическим взглядом Тома понимает, что этого описания ему не достаточно, — невысокого роста, — он ладонью показывает ее примерный рост чуть ниже своего подбородка, — у неё загорелая кожа, словно она росла и жила на побережье тёплого океана, — мечтательно продолжает Марко, углубляясь в ворох цветных воспоминаний, — А ещё у неё веснушки, вот здесь, — он проводит по своим щекам, — Она молчит и... Ну, знаешь, — не зная, как ещё точнее можно описать девушку, мямлит он, — Девочка с каре.       — Джеки? — ни коем образом не сомневаясь в своём предположении, выпаливает Люсайтор, взволнованно вглядываясь в лицо друга, всё же надеясь на отрицательный ответ.       — Точно, — звонко щёлкнув пальцами, радуется Диаз, — Джеки, — улыбается он и благодарно хлопает друга по плечу, только тот отскакивает от него как от огня.       — Чувак, мне жаль, — Том резко замолкает, и отводит взгляд в сторону, словно стараясь подобрать нужные слова, — Я не думаю, что тебе оно нужно...       — Почему? — наивно спрашивает Марко, не дав другу даже сформулировать мысль.

Том не может ответить на этот вопрос. Только не Марко.

***

      Он встречает ее на побережье совершенно случайно.       Надо сказать, после того разговора они сильно поссорились с Томом и до сих пор не разговаривали друг с другом. Люсайтор тогда сильно вспылил, да и Марко тоже хорош — наговорил лучшему всяких гадостей, прекрасно зная его в прямом смысле взрывной характер.       Она сидит на мягком желтом песке, расслабленно вглядываясь в эту самую сильную даль. Воздушные белые судна облаков, склоняясь к горизонту, медленно тонут в складках бескрайнего океана. Под отчаянные крики чаек да шум прибоя весело пляшут волны, кружево пенных гребней мягко обнимает ее босые ноги, будто бы пытаясь заманить в свои далекие океанские пучины. Она снова не замечает его и все так же молчит. Как и всегда.       — Привет, — присаживаясь рядом с ней, здоровается Марко, стараясь не смотреть на неё. Боится, что она снова исчезнет. Испариться будто призрачная мечта или дым ментоловых сигарет.       — Привет, — она поворачивается лицом к нему и пристально смотрит, нежно улыбаясь краешком губ. У неё взгляд будто слепой, неосязаемый. Блестящие зрачки сильно расширенны, а мутные радужки глаз нервно пульсируют.       — Я думал, будто ты мне приснилась, — мечтательно тянет Марко, наконец повернувшись к ней, позволяя себе рассмотреть ее ещё лучше: эти белесые выгоревшие на солнце пряди, мягко обвивающие загоревшее лицо, бледные песчинки веснушек, рассыпавшиеся по щекам и небольшому вздёрнутому носу, да глаза-океаны. Он не видит в них бивни чёрных скал, о которые разбиваются немые печальные волны.       Она молчит и улыбается, а во взгляде — мертвые океаны, молчат, не колышутся. Марко медленно тонет в этом взгляде.       — Я так тебя искал.       — Зачем же? — а в душе тревожно мечутся белые чайки, крики их полны тоской.       — Не знаю, — он неопределенно ведёт плечами и вновь смотрит на неё. Смотрит, но не видит. Не видит её лица — безликая, безмолвная умиротворенность, тяжёлое свинцовое спокойствие, застывшее в ее немых чертах. Потерявшая что-то в жизни, заблудившаяся в темноте.       — А что, если я — просто твой пьяный бред, выдуманная иллюзия, — смеётся она, словно та же химера, без лица и без имени, пустым голосом разбивая мечты, — несуществующий фантом или сон? — холодные языки волн щекочут стопы.       — Тогда, — он замолкает, — Тогда, это лучший сон в моей жизни, — он тоже смеется, только без ядовитого блеска, заполняя ее пустоту, — я бы не хотел сейчас проснуться, — юноша берет Джеки за руку, намереваясь сказать что-то о том, что во сне он бы наверняка не смог бы взять ее ладонь. Но во взгляде её мелькает что-то непонятное, смешанное... — Прости, — извиняется он, собираясь уже отпустить её...       — Не отпускай, — она просит тихо, почти неслышно, только в этой просьбе столько отчаяния и мольбы, словно она падает в пропасть, словно он — ее последняя надежда, ниточка, способная связать с этим миром. Словно она всё ещё жива. Где-то там, глубоко внутри. Утонула в своих позабытых океанах.

***

      Они падают вместе. Яркими белыми звёздами слепо сгорают в неясной синей вечности. Задыхаясь от желания, с головой ныряют в эту глубокую темную ночь. На самое ее дно.        Сталкиваются голодными жадными взглядами, вспыхивают пламенными сердцами. Приторным неоном им навстречу светит тьма, заманивая в свои сладкие объятия. И они тонут в этом пестром цвете стробоскопов и ярких лампочек. Теряются в шумных танцах, бурных чувствах, людях, в сахарном дыму сигарет и тёплых объятиях друг друга. Так горячо, так импульсивно, так беззаботно.       И без того неровное дыхание и вовсе сбивается. Вдох, выдох, вдох. Они уже на пределе. Разгоряченные молодые тела. Быстрые судорожные движения. Воздух так и искрится между ними. Горящие влажные губы. Джеки отчаянно цепляется за Марко. Им не хватает этих приятных холодных прикосновений друг к другу. Слишком жарко, слишком близко и слишком мало.       Секунды тают между ними. Знакомый бит бьет по ушам, подростки ритмично качают опустошенными пьяными головами, игриво уводят плечами — танцуют. Отчаянно затаптывают боль под своими ногами. Только боль не на танцполе... Не на полу. Ее не затопчешь. Она пробивает этот пол. Пробивает насквозь, стремясь к неясной всепоглощающей бесконечности. Бездне.       Джеки падает в эту бездну.

В самую чёртову бездну.

      Падающая, мать её, звезда. Сгорает в собственном пепле, откашливаясь от едкой отрезвляющей горечи. Откидывает назад легкие белые пряди волос. Непокорно выгибается. Кокетливо подмигивает раскрепощенному Марко напротив неё. У него взгляд — затуманенный, сахарно-карамельный, вскруживающий ей голову, а губы расплылись в мягкой расслабленной полуулыбке. Она тонет в этой тягучей янтарной карамели, заискивающе закусывает нижнюю губу — в ее взгляде вновь мелькает взбудораживающее, безумное желание.       Она говорит, что выйдет на минутку. Типа попудрить носик. Ага, как же. Говорит и выходит, чтобы забыть все на свете.

***

      Марко вновь находит её на грязном, заблеванном полу в туалете очередного шумного гадюшника. Скользя по мокрому гладкому кафелю, с шумом подлетает к ней. Садиться на колени прямо на пол перед застывшей девушкой. Обеспокоено берет её холодное лицо в свои большие тёплые ладони. Руки нервно дрожат: он боится снова её отпустить. Всматривается в эти темные, бездонные океаны глаз напротив себя, и вновь ничего не видит.       Черты ее лица криво смазываются, теряются, стираются о грубые грани жестокой реальности. Джеки давно уже утонула где-то далеко в своей воображаемой сказке — персональной пропасти.       Она без сознания. Пустые окоченевшие глаза, не мигая, смотрят куда-то сквозь. Словно смеются над ним.        Зрачки — большие, чёрные, блестящие. В них отражается омерзительная чёрная бездна, из которой невозможно выкарабкаться. Бездна, в которую они стремительно падают. Она словно концентрированная кислота разъедает полумертвые океаны голубых пульсирующих радужек. Они уже не живые. И белые тоскующие чайки давно уже все сгорели, стёрлись в горький чёрный пепел.       Затуманенный взгляд нервно дрожит, будто медленно тлеющий, погасший костёр. Паутинки красных капилляров словно искорки последнего пламени разрезают калёную белую сталь ее опустошенных глаз. Тяжелые веки налились свинцом, с трудом поднимаются только чтобы неосознанно взглянуть на него.       Бледные тонкие губы, нетрезво запинаясь, что-то неразборчиво, суетливо шепчут. Что-то о любви. В горле отвратительно сухо, мерзко. Легкие превратились в крошащуюся бумагу. А она все шепчет, не в силах даже пошевелиться. Влажные волосы прилипли ко вспотевшему лбу и шее. А лицо её такое же спокойное, умиротворенное, будто неживое.       Она дышит часто, рвано, горячо. А искусственное сердце гулко бьется о застывшие мыщелки рёбер. Быстро-быстро. Не по-настоящему.       В нескольких футах от неё юноша находит упаковку с волшебными пилюлями. Веселые цветные витаминки, которые затягивают в сказку, тянут ее на самое дно пропасти — убивают.       Джеки снова наглоталась дурацких разноцветных пилюль, в очередной позабыв обо всем. Конечно, Том ведь его предупреждал. Том ведь знал, что так и будет. Том ведь убеждал Марко, что она— чокнутая. Только Марко не послушал друга.       Он аккуратно берет обмякшее тело девушки на руки. От неё ненавязчиво веет легким, почти незаметным ароматом нежной ванили. (Так, кажется, пахнет мяу-мяу.) В памяти пыльными розовыми облаками всплывает их первая встреча. Тогда, на балконе, в цвету белых акаций и ночном пении цикад, от неё пахло также.       Так пахнет амфетавитаминовая война.       С надеждой и тоской он треплет жидкие белесые пряди. Волосы легкие и совсем ослабшие. Кожа тонкая, бледная, а на ней, словно сколы на хрупкой фарфоровой кукле, рассыпались мелкие красные порезы; пестреют лиловые пятна незаживающих синяков. Стертые в кровь коленки и локти судорожно подрагивают.

Что же ты делаешь с собой, Джеки?

      Застывает немой вопрос на его истерзанных губах.       Старая клетчатая рубашка, небрежно накинутая на исхудавшие плечи, вся насквозь промокшая, пропахла дешевым спиртным, мятными сигаретами и чем-то ещё. Хрустящие веки, будто тонкие крылышки мотыльков, осыпаются блестящей пыльцой, дотронешься — они и вовсе осыплются. Линн-Томас продолжает что-то бессвязно бормотать себе под нос, вязкой густой слюной капая на холодный кафель.       А Марко с такой любовью смотрит на неё, словно она — и есть весь его мир. С такой любовью и болью, отчаянно вглядываясь в бессознательную черноту её погасших глаз, в иссохшие подрагивающие губы, в редкие липкие пряди волос. Целует ее раскрасневшиеся щёки. Касается ее губ. И просит. Просит лишь одного, чтобы она покончила с волшебными витаминками и сказочными мирами.

Пожалуйстаперестаньпожалуйстапрошуперестань

      Повторяет как мантру. А по веснушчатым впалым щекам чёрными разводами туши, такими же чёрными, как бездна в ее глазах, скатываются соленые капли. Не слезы — холодный плач мертвых океанов.

***

      — Зачем?! Зачем ты, черт возьми, это делаешь?! — а в его отчаянном крике столько изнемогающей ярости и боли, словно это он, именно он, разбивается об острые глыбы чёрных скал. Словно это он летит на самое дно потемневшего разбушевавшегося океана.       — Остынь, парень, — расслабленно улыбаясь, тянет Джеки, словно не понимая, о чем идёт речь. Озорная смешинка пляшет на бледных губах, путается в лохматой копне светлых прядей челки, да теряется меж звёздочек-веснушек. Чёртова золотая рыбка из сказки. Запуталась волшебными плавниками в этих цепких белых сетях. Запуталась настолько, что не выкарабкаться теперь.       А во взгляде лучистых голубых глаз, словно те же морские волны, плещется гордая печаль, белым кружевом омывая опустевшие матовые зрачки. Она все пытается скрыть ее за пустыми стеклышками глазниц, только вот, пенные гребни волн, да шум прибоя — они не в голове, монотонно шумят где-то на периферии сознания; они сердцем пульсируют, разливаясь по веточкам вен.       — Ты можешь просто сказать, зачем ты глотаешь эту дрянь? — в руках у него гремит та самая баночка со сказочными витаминками. Голос предательски дрожит, срывается на глухой крик. Горло совсем сухое, будто исцарапанное, першит и ноет. А в глазах сверкают молнии, разрезая тёмный янтарь белыми копьями, этот взгляд может обжечь, — Зачем?! — он яростно размахивает руками, больно рвёт волосы на своей голове.       А в ответ вязкое, густое молчание, как свинцовая пуля в лоб. Разбивает в щепки все его чувства. Убивает любовь между ними. Джеки безмолвно глядит на него сквозь эти беспокойные волны мертвых океанов.

Она уже на дне, мальчик

      Как в замедленной съёмке он все машет руками, кричит, ругается, посылая все к чертям собачьим. А она стоит и молчит, когда в пору было бы кричать во все горло (верно, она ведь давно уже на дне океана). Бездна разверзлась в черноте ее помутневших зрачков. Соль больно щиплет пустые глаза.

Пожалуйстапрошуперестаньпрошуперестань

      Только Марко не видит безнадежной мольбы в ее глазах. Диаза уносит. Ему бы, придурку, заткнуться, закрыть свой чертов рот, наконец, но слова будто сами слетают с горячих уст.       — Чего ты молчишь? — не сдерживая себя, кричит он. В его же глазах — оплавленная сталь, боль, застывшая в темноте таких же мутных зрачков. Баночка летит прямиком в стену напротив, чудом не задев притихшую девушку. Цветные таблетки со звоном разлетаются по полу, звучным эхо отталкиваясь от стеклянных стенок пустого сознания.       Его надрывающийся голос больно бьёт по губам. А взгляд рваными шрамами отпечатывается на сердце.       Жестокая реальность внезапно ударяет под дых, вышибая из картонных лёгких весь воздух. Ломает ее хрупкую фарфоровую фигурку. Она не плачет, нет. Это — боль жидкими чернилами стекает по осунувшимся бледным щекам. Она у них одна на двоих.       Чайки дохнут прямо в полёте. Разрывают несчастную душу в клочья, в пух и прах. Белые крылья чернеют от обиды, а прощальный плач гулким эхом застывает в тишине между подростками. Марко слишком поздно понимает, что натворил. Над головой разбивается их небо. Грустные звёзды острыми осколками сыпятся вниз..

Сквозь синюю вечность летят до земли.

***

      Вечерний холод отрезвляет сознание. Промозглый ледяной ветер стужей хлещет по раскрасневшимся щекам. Легкие горят от недостатка кислорода. Перед глазами мутнеет и плывет. Ноги подкашиваются, а мышцы устало ноют. Но Марко сломя голову бежит вперёд.

Несмотря ни на что.

      Мимо быстро проносятся чёрные силуэты таинственных ветвистых деревьев, покатистые крыши домов, блестящие автомобили.       Телефон предательски молчит. По ту сторону мучительно тянутся долгие гудки. Как лезвием по сердцу. Марко уже тысячу раз пожалел о том, что накричал на Джеки, о том, что не остановил, когда она убегала, о том, что снова отпустил. Ему бы прижать её крепко к самому сердцу и не отпускать никогда больше. Слушать их слившееся в унисон сердцебиение, ее неровное дыхание. Только прошлого не воротишь.       Печальное розовощекое солнце медленно клонится к горизонту, оставляя после себя больные красные рубцы на расколовшемся небе — напоминание о них. Запекшиеся царапины саднят на душе, такой же лохматой и изувеченной, как перья облаков, нещадно искалеченный ветром.       Влажные волосы прилипают ко лбу. Дыхание сбивается, смешивается с густым морозным воздухом. Пульс стремительно учащается. Марко бежит очень быстро: сбивая ноги в кровь, перекладывая все свои усилия, на ходу теряя сознание. Но слишком медленно.

Толькобыуспетьтолькобыдобежать

      Перед ним возникают мрачные тени городских высоток. Лиловый сумрак мазнул по углам и подворотням. Редкие окна желтым отражают последние лучи заходящего солнца. А он все бежит, судорожно сворачивая из стороны в сторону, из подворотни в подворотню. Настолько быстро, насколько это вообще возможно. Лихорадочно смеряя взглядом очередную многоэтажку. В воздухе пахнет бедой.       Наконец Марко видит её. Джеки стоит на самом краю своей пропасти. Красивая многоэтажка. В предсумеречной патоке бликами мерцают стекла больших окон. А она там одна. Снова. Словно первая звезда на небе. Последние лучи предзакатного солнца путаются в её белесых волосах, романтично развивающихся на ветру. Взгляд тёмный и мутный, совсем уже неживой.       Поздно — языком разбивается о нёба, словно пенные волны о гребни чёрных скал.       Мертвые киты выбрасываются на берег. Она же сигает вниз.       Сердце юноши замирает, будто навеки замолкла птица в стальной клетке рёбер. Волосы на затылке встают дыбом. Ледяную тишину разрезает резкий истошный крик.       Марко с хрипом падает на колени около неё. Гудящая голова в один миг пустеет. Не может быть. Этого не должно было случиться. Только не с ней. Только не с ним. Только не с ними.       Тело девочки с каре сломано, изувечено. Фарфоровая кукла разбита. Такие сказки не заканчиваются хорошо. Нет.       — Пожалуйста, Джеки, прошу, — умоляет он бездыханное тело, взяв в свои ладони ее застывшее холодное лицо. Тонкие синие веки чуть приоткрыты, позволяя тьме бездны зиять сквозь пучины ледяных океанов, — прошу, очнись, — беззвучно скулит над ней, нежно целуя в рассеченный лоб. Легко касается остывших губ. Соленые слезы смешиваются с алой металлической кровью, пачкают легкие белые пряди.       — Очнись! — не сдерживая эмоции рыдает он, качая на своих руках, будто убаюкивая. Красная толстовка багровеет, — Прошу, просто открой глаза, — горячие слёзы капают на холодную землю. Алые разводы расцветают на грубом сером асфальте.       Мёртвое тело быстро остывает. А он бестолково царапает ногтями замёрзший асфальт, сбивает костяшки в кровь. Стискивает челюсти до болезненного скрежета. Последнее тепло безвозвратно уходит вместе с танцующим ярко-рыжим кострищем заката. Сумерки нежно очерчивают её незамысловатые черты: впалые щеки, пухлые губы, ямочку на подбородке. В потемневших глазах безмолвно застыла боль. Марко закрывает лицо горячими ладонями, размазывая кровь по щекам.       — Нет! — беззвучный стон полон безумного отчаяния, только вот медикам на это наплевать. Они шустро оттаскивают мальчишку от Джеки.       — Пожалуйста, — его тело пробивает крупная судорожная дрожь. Он старается унять ее, обнимая окровавленными трясущимися руками свои плечи. Глаза красные, воспалённые, — пожалуйста, прошу, — шепчет он, желая вместе с ней разделить эту боль. Она у них одна на двоих.       Но никто не слышит. Бездыханное тело медленно заворачивают. А его мир рушится слишком быстро, прямо на его глазах — Марко сам его рушит.       Он ведь обещал не отпускать.