Мотылёк

      Май вернулся домой в районе обеда с ворохом полиэтиленовых пакетов, набитых непонятными картонными коробками и коробочками, и, не разуваясь и ни с кем не здороваясь, сразу же шмыгнул в спальню. Там он шуршал минут десять, потом выглянул в коридор и крикнул приказным, резким тоном:       — Микиса! Вы мне срочно нужны!       Только присевший, впервые с утра, перекусить нянь с покорным вздохом отложил ложку и поспешил на зов, гадая, зачем понадобился мужу хозяина. Май схватил его за рукав, затащил в спальню и прикрыл дверь.       — Видите? — он ткнул пальцем в стоящий на тумбочке у кровати молокоотсос. — Умеете пользоваться? — Мик озадаченно кивнул, и юный папа продолжил, смущаясь: — Мне кажется, я неправильно сцеживаюсь. Покажете, как правильно? Очень надо.       Мик окинул явно взволнованного парнишку внимательным взглядом и кивнул.       — Вы решили сохранить для малыша молоко, господин? — спросил он с радостным удивлением, забывая про голод и остывающий на кухне суп. — Это… это здорово! Конечно, покажу!       Май капризно поморщился на господина, буркнул «Не надо господ, пожалуйста, просто Май» и заковырял носком ботинка ковер.       — Я еще не решил до конца про молоко, — омега смотрел куда-то в пространство. — Обдумываю. Все равно мне Ники кормить нельзя, пока не поправлюсь…       В последующие полчаса Мик с прискорбием выяснил, что обе тити Мая пусты. Пока он уныло зачехлял молокоотсос, сидящий на кровати юный папа шмыгал носом, застегивал кофточку на пуговицы и напряженно думал о чем-то.       — Значит, не судьба, — вымолвил наконец с усилием, опуская голову. — Ничего, сейчас смеси хорошие делают, — и снова наглухо замолчал.       Наверно, парнишка чувствовал себя виноватым — поленился сутки сцеживаться и лишил сына естественной пищи. А может, наоборот, испытывал облегчение от факта, что теперь не привязан к ребенку титькой? Сумей разбери…       Мик не торопил события, терпеливо ждал, созреет ли Май для откровений сам. Увы, не созрел.       — Идите, — на трепещущих ресницах юного омеги искрами блестели слезы. — Я вас больше не задерживаю.       Плакал, не радовался. Переживал о перегоревшем молоке. И Мик задержался в дверях, не смог вот так равнодушно бросить расстроенного мужа хозяина. Обернувшись на пороге, он мягко, утешающе сказал:       — Я не кормил моего сына титей ни разу, давал ему сцеженное молоко шприцом с самого его рождения и совсем недолго, два месяца, потом пришлось перевязаться. Но плохим папой от этого не стал. И вы не станете. Лучше померяйте температуру и я вам супа принесу? Вкусного, наваристого, с яичной лапашей* и квошными флидельками*?       Май вскинулся, жалко кривя рот.       — Не понимаете, — он с раздражением звонко хлопнул ладонью о ладонь и быстро вытер мокрые щеки рукавами. — Мне… мне нравилось, когда Ники меня сосал. Вроде, больно десенками вцеплялся, но, — бедняжка тонко всхлипнул, — сладко. Ощущение — что-то замирает внутри, в сердце, и дрожит, дрожит… Кончено! —  омега резво вскочил на ноги, возвращая на бледное лицо маску предписанного в свете этикетом равнодушия. — Несите суп, — велел холодно, — поем немножко.       Дверь в спальню с грохотом захлопнулась, едва Мик вышагнул в коридор, щелкнул замок. Обманул Май прислугу — не собирался есть. Уважая желание запершегося мужа хозяина поплакать без свидетелей, нянь с рассеянной, исполненной грусти улыбкой погладил дверной косяк и удалился обедать, уверенный — со временем из парнишки получится прекрасный папа. Поправится — надо помаленьку подключать его к уходу за Ники.

***

      Май просидел в спальне до темноты и появился в ванной, где Мик купал Ники на ночь, неожиданно. Юный омега был накрашен, одет, как на выход, в облегающий тело синий атласный брючный костюм и уложил светлые волосы в изящную, украшенную яркими заколками-цветами высокую прическу.       — Купаешь моего сына, стриптизеришка? — спросил он резко, вставая на пороге и упирая в бока сжатые до побелевших костяшек кулаки. — Ну-ну. А как ты думаешь, мой муж сильно обрадуется, если узнает, кем и чем ты работал три года назад?       Мик крупно передернулся, пошатнулся и оперся бедром о пластмассовую ванночку с попискивающим в ней альфенком, скрытое очками лицо омеги испуганно вытянулось.       — Откуда?.. — побледневший до серого цвета нянь обреченно ссутулил островатые плечи.       Май противненько-издевательски хихикнул.       — Спасибо всемирной сети интернет. — паренек надул матовые пунцовые губы. Татушку почему не свел, Мотылек? Приметная она у тебя очень. Сглупил? Денег не хватило?       Вскинувший голову Мик мокрым пальцем поправил на переносице сползающие очки и через частично запотевшие стекла в упор уставился на блондина.       — Не до татушки до сих пор было как-то, — он попытался гордо выпятить предательски дрожащий подбородок и не преуспел. — Другими делами занимался. И если Вы, — нянь особо выделил упавшим голосом это коротенькое слово — «вы», — осведомлены о моих обстоятельствах, а мне кажется, что осведомлены, то промолчите и ничего не расскажете господину Марту. Или у вас нет ни капли совести. Я не могу потерять работу в вашем доме, она мне абсолютно необходима.       Май, будто бы смутившись, сморгнул и бессильно уронил руки вдоль тела.       — Сколько сейчас твоему сыну? — он погас расширенными зрачками. — Больше двух, верно?       Не ожидающий подобного вопроса Мик быстро кивнул, аккуратно придерживая в воде головенку Ники под затылок ладонью. Даже потрясенный тем, что разоблачен, берег чужого ребенка.       — Два года и пять месяцев, — молодой папа шумно сглотнул.       — И с кем он сейчас? — немедленно прилетел ему следующий вопрос.       Мик прижмурил веки.       — Вик, — парень с трудом сдержался, чтобы мучительно не застонать, — сейчас лежит в больнице, один. Он там с осени. Ждет операции на сердце.       Май кисло скривил аппетитный рот и отвернулся куда-то в угол, затеребил верхнюю, расстегнутую пуговицу жилета.       — Четвертую или пятую? — прогнусавил, сдуваясь совсем.       — Шестую. Но именно на сердце — вторую, — Мик не видел смысла скрывать правду. — Раньше делали пластику верхнего неба и пищевода и меняли один сердечный клапан. Я надеюсь, эта операция будет для нас последней серьезной. Удастся — смогу забрать Вика почти здоровым домой. Нет — он промучается еще с полгода на аппаратах и умрет.       Внимательно слушающий Май судорожно дернул за пуговицу, оторвал ее от жилета вместе с небольшим куском ткани и чуть исподлобья уставился на няня.       — Ты выносил, родил и оставил инвалида, — парнишка яростно объедал с нижней губы помаду. — Зачем? Ведь есть аборты, есть интернаты, есть разные детские дома…       Мик качнул раболепно клонящейся вперед головой, отрицая.       — Ага, есть. — Если честно — парень предпочел бы смолчать. — Но. Вот вы лично Ники бы туда сдали, родись он больным по вашей вине?       Май растерянно замигал удлиненными синей, в тон костюма, тушью ресницами, всхлипнул и вшагнул в ванную.       — Нет! — вскрикнул, сдаваясь и теряясь в перемешавшихся в кашу, грозящих потопить, ранящих раскаленными бритвами чувствах. — Никогда! Он же… — большие темно-серые, как предгрозовое небо, глаза юного папы стремительно наполнились колеблющейся, прозрачной влагой. — Он — мой ребенок!       Мик странно хмыкнул и сунул раздумавшему сваливать на гульки дурачонку сложенное вчетверо белое махровое полотенце.       — Я понимаю, вы уже никуда не уезжаете? — стекла очков няня подозрительно блестели, но из-под них не выкатилось ни слезинки, ибо омега уже давным-давно выплакал горе до дна и смирился с судьбой. Его истерзанная виной душа была — присыпанная сизым пеплом, шуршащая на ветру сухим песком пустыня, уставшая, почти утратившая надежду на дождь. — Тогда разворачивайте полотенце, пора Ники из ванночки вынимать, вода остывает. Растрепались языками почем зря, простудим малыша!       «Уволят — не уволят, — ныло в груди у няня ядовитой занозой. — Уволят — не уволят»…       Молодому папе не хватало до необходимой на операцию сыну суммы всего сотни тысяч рэблов. Мелочь. Не уволят, заработает за месяц, Март — щедрый хозяин, платит, не скупясь. А громадный долг за госпитализацию Вика разбит на сотни платежей на двадцать лет вперед. Когда, — да, когда, не если (!!!), — Вик поправится, Мик тихо переедет с ним в другой город, подальше отсюда, сведет бабочку-татушку, возьмет новый псевдоним и с легкостью оттанцует этот проклятый долг по постелям богатых альфачей.       Лишь бы Май не принялся болтать направо и налево в своих знатных кругах, кто у них с мужем в доме нянь. Тогда катастрофа. Мыло и петля в зубы — и, завернувшись в простыню, как в саван, ползти к ближайшему дереву вешаться.