Мотылёк

      Вита готовили к операции около трех часов — оформляли необходимые бумаги, переделывали какие-то анализы, потом ждали, пока освободится нужная операционная и замоется хирург-сердянин*. Мика к сыну пустили всего минут на пятнадцать. Мая — не пустили вообще, даже попытка дать персоналу реанимации взятку не помогла. Расстроенный юный омега, подмахнув чек на сто восемь тысяч, потыкался-потыкался из угла в угол, ощутил себя бесполезным и собрался домой.       — Конечно, езжайте, — тихо плачущий Мик на прощание крепко обнял мужа хозяина. — Переоденетесь, позавтракаете. Март там, наверно, уже по потолкам ползает, жужжит и полы носом роет — куда вы девались посреди ночи без записки и объяснений. Возникнет желание — позже вернетесь, я здесь до конца операции.       Май заглянул в мокрые, опухшие глаза няня и передумал домой. Бросить Мика под дверями операционной одного показалось парнишке кощунством.       — Никуда я не уеду, — он набрался смелости и принялся вытирать со щек бывшего стриптизера безостановочно катящиеся слезы рукавом пижамы. — Я тебе сейчас нужнее, чем моим. С Мартом по телефону объяснюсь, вот, я мобилку взял. Март у меня очень хороший и добрый, он должен, обязан понять!       Мик лишь горько скривился — вдоволь нахававшийся в жизни разнообразного дерьма омега был несколько иного мнения о границах доброты Марта, но переубеждать наивняшку Мая не стал. У бедного просто не хватило душевных сил оттолкнуть единственную на данный момент поддержку.       — Может, перейдем уже на «ты»? — Май нашел-таки применение не использованным на взятку деньгам — сбегал, приволок из кафетерия в лобби два стаканчика горячего кофе и два бутерброда с ветчиной и сыром.       Мик напрасно отказывался — парнишка вцепился клещом, требуя поесть и попить.       — Сахар в крови упадет — свалишься в обморок, — твердил, теребя няня и трогательно заламывая бровки стрелочками. — Пожалуйста-пожалуйста! Или я тоже объявляю голодовку!       Подавленный переживаниями за жизнь Вита Мик подчинился и, давясь всхлипами и шмыгая носом, через тошноту вяло сжевал бутерброд. Он не хотел, чтобы Май голодал с ним за компанию.       — Откуда ты знаешь про сахар? — спросил у давно прикончившего свою порцию парнишки встревоженно, прихлебывая остывающий кофе. — Надеюсь, у тебя нет сахарного диабета?       Юный омежка помотал светлой головой.       — У моего тяти диабет, — он смотрел печально. — Вечная строгая диета, вечные тайные попытки ее нарушить — он ужасный сластена, три раза в день измерение уровня сахара в крови специальным прибором и инъекции сасулина*. Отсюда и знаю про сахар.       Мик покивал с нескрываемым облегчением. Слава Богу, у Мая нет диабета и омежка здоров. Наладит отношения с Мартом, родит еще пару славных детишек, Ники в братишки, а может, обождет беременеть и решит поступить куда-нибудь учиться. А Мику, жаль, учеба в ближайшие пять-семь лет не грозит, с больным-то ребенком и без всякого дохода — оплачивать съемную квартиру, колледж и университет нечем, если не работать, да и мозгов не хватит сдать вступительные экзамены. С долгами бы разобраться.       Май ткнул няня локтем в бок и, потея и смущаясь, робко спросил:       — Как получилось, что Вик… Ну… Родился с пороками развития? Можешь не отвечать, извини, я, кажется, наглею…       Мик хватанул ртом воздух и застыл, не мигая. В принципе, омега ждал этого вопроса рано или поздно, но все равно оказался к нему не готов. Отмолчаться? Пожалуй, Май заслуживал честности.       — Наркотики, — стриптизер, согнувшись на неудобном больничном стуле в три погибели, поспешно спрятал заплаканное лицо в ладонях. — Я, когда залетел, сидел на игле. Так плотно сидел, что не сразу сообразил, почему тошнит и следующая течка не пришла, пропустил сроки для аборта. А потом… — Май забыл дышать, кусал губу, слушал, — Вит начал во мне шевелиться… И я вдруг понял — он же живой, хоть и не совсем нормальный… В общем… — Мик яростно скрипнул зубами и продолжил хриплым, срывающимся на крик голосом, — я сбежал от его отца, лег в одну маленькую частную клинику, завязал и доносил. Когда родил, подкупил там медперсонал, и нас с сыном списали в умершие. Подделал на последние оставшиеся деньги новые документы. А после уже полетело: операции, операции — вытаскивал Вита…       От излучаемой стриптизером безнадежности замерзали в коридоре окна. Верил ли Мик в то, что Вик поправится? Не факт. Но героически боролся до последнего.       Между омегами повисла звенящая, тягостная, осязаемая тишина. Первым затянувшееся молчание нарушил Май, и, сбиваясь и запинаясь, пролепетал:       — А… мозг? Мозг у В-вита… з-зат-тронут?       Мик, отрицая, отмахнулся. Врачухи дружно утверждали — у Вита нет никаких признаков поражения мозга. Потому омега и оставил когда-то новорожденного, не сдал в детский дом. Волчья пасть с заячьей губой, порок сердца, срощенные пальчики и прочие дефекты исправляются хирургическим путем, зачем обрекать могущего, при должном лечении, вырасти вполне полноценным сына на инвалидность и сиротство?       Развивать тему дальше Май воздержался. Вскочил и убежал в туалет, прореветься. Юный омега понимал — лично он, окажись на месте Мика, на подобный подвиг родительской любви вряд ли бы решился. Страшно осознать о себе — ты равнодушное чудовище и избалованный, ни к чему толком не приспособленный эгоист.

***

      В туалете Май задержался дольше, чем рассчитывал — позвонил Март и сразу же принялся орать. Минут пять омега, давясь всхлипами, обтекал информацией, какой он плохой… нет, отвратительный, безалаберный и равнодушный супруг и папа без возможности вставить в беспрерывный поток обвинений хоть словечко в свое оправдание. Потом парнишку достало глохнуть молча и он скинул вызов. Март перезвонил почти без паузы, опять принялся орать, обидевшийся Май вновь отрубил соединение и повторял сей трюк пять раз, в промежутке между предпоследним и последним звонками умудрившись отбить мужу смс «Я хочу диалога, а не твоей истерики».       Подействовало — после недолгой тишины Март перезвонил уже гораздо более спокойный и осведомился полным льда хозяйским тоном:       — Ну, и где тебя носит? Пять часов утра, — после чего замолчал, готовый выслушать ответ.       Май вкратце рассказал, где сейчас находится и почему, Март покашлял в динамик и, смягчившись, протянул после длительной паузы:       — Я не допонял, прости… Но… какое тебе дело до сына Мика, котенька? У тебя твой ребенок есть…       Решивший — ослышался, Май чуть не выронил мобилку и сдавленно мяукнул «Повтори?..»       Ну, Март терпеливо повторил, чуть помедленней и почетче, и отчаянно соображающий что к чему омега часто-часто задышал, позабыв про слезы.       — То есть — как, какое дело?! — возмутился в голос, закипая гневом. — Март, ты спятил, да?! У Мика ребенок умирает, а ты — какое дело?!       Март покашлял еще пару раз и хмыкнул:       — Простолюдин, плюс калека. Нищебродом больше, нищебродом меньше — мир не обеднеет…       Сказать, что Мая передернуло — не сказать ничего: парнишку буквально взорвало. Обычно тихий и сдержанный в проявлении эмоций, он рыкнул в трубку диким зверем «Ублюдок!!!» и, скинув вызов, отрубил телефон и сунул в карман.       Надо же — простолюдином больше, простолюдином меньше. Так просто и равнодушно перечеркнуть детскую невинную жизнь. Нет — две жизни: умри Вит, Мик наверняка не задержится на этом свете долго, потеряв опору, вернется к наркотикам и сторчится за год-три.       — Не допущу… — Май хищно оскалился, немного постоял, сжимая и разжимая кулаки, попинал стену и прошипел:       — Я тебе покажу простолюдина. Ты у меня попляшешь.       Для юного блондина самым дорогим на свете существом после тяти, папы и Ники был вырастивший его няня-бета, по утверждению Марта — пустое место, нищеброд. Миг, и толчком повзрослевший парнишка усилием воли надел на лицо маску равнодушия. Пора возвращаться к Мику. Мик ни в коем случае не должен заподозрить неладное, бедному и так переживаний хватает выше крыши.       — Мне нужно домой, прости, — Май нашел няня все там же, в коридоре под дверями операционной. — Март нервничает, не справляется с Ники. Когда освобожусь — наберу тебя.       Омеги обменялись несколькими ласковыми прикосновениями, и Май отбыл. Он ехал разбираться с высокомерной нелюдью-мужем без жалости, вплоть до развода.