3. Последняя стена

      За прошедший год главе организации «Хеллсинг» пришлось снова проявить силу духа и не сломаться под гнётом своих же ошибок. Нападение на особняк двух недовампиров продемонстрировало Интегре, что она недооценила силы противника, была слишком уверена в том, что они не посмеют напасть прямо на фамильное поместье, что солдаты их остановят. И хоть для её подчинённых вампиров такая угроза была ничтожной, последствия для людей организации были ужасны. Тогда леди было действительно трудно раз за разом стрелять прямо в головы собственным солдатам, обратившимся в упырей. Она не извинялась перед ними. Какие слова сожаления могли помочь, когда столько человек уже были мертвы в её собственном доме, а их родным и близким предстояло узнать о их смерти из-за «несчастного случая»? Интегра до сих пор вспоминает слова Хью Айлендза: «Я не верю, что это было неизбежно. Вы, как глава организации, должны были это предотвратить». И ведь он прав. Хеллсинг всё ещё чувствует вину за смерть своих солдат и, наверное, не перестанет и спустя десятилетия.       А что за этим? А вслед за нападением встреча с Максвеллом, который посмел открыто показать неприязнь, ненависть к англичанам и оскорбить её саму. И шокирующая информация о том, что же из себя представляет этот «Миллениум». Псы войны из прошлого собираются развязать ещё одну, бессмысленно пролив реки крови, не щадя ни мирных жителей, ни своих же солдат.       И параллельно этой чёрной полосе находился выжидающий Алукард. Когда же, как он думает, леди Хеллсинг было думать над его словами и принимать решение, если она тратит все силы на то, чтобы выдержать это трудное время с гордо поднятой головой? Но на самом деле находились в графике Интегры минуты, когда она снимала очки, подходила к окну и окуналась в противоречивые мысли, затягиваясь очередной сигариллой. Алукард не соврал, когда сказал, что готов ждать. Прошёл год. Вампир приходил к хозяйке почти каждый вечер. Он мог просто слиться с тенью в углу комнаты и молчаливо наблюдать за ней. Мог поговорить по делу, но чаще всего пофилософствовать и испытать на прочность нервы уставшей госпожи. А мог встать за её креслом и начать массажировать плечи или, когда леди уже лежала в кровати, пройтись лёгкими касаниями по рукам и шее. Больше не повторялись те истории с кровью или ванной, и Носферату терпеливо ждал, ни разу не заикаясь о тех случаях или об их логичном продолжении.       Интегра была возмущена. Она не обязана делать следующий шаг, пусть этот кровосос ждёт хоть до самой её смерти. Откуда у него такая уверенность, что хозяйка придёт сама? Хеллсинг взвешивала все «за» и «против». С одной стороны, у Алукарда могло быть банальное желание завоевателя — соблазнить недоступную и невинную девушку, которая ещё и является его хозяйкой. Но тут же Интегра вспоминала его взгляд, когда она лежала в крови среди кучи упырей. Не может быть таких эмоций у того, кто преследует корыстные цели, идя на поводу у своих низменных желаний. Тем более ничто не могло помешать ему получить желаемое силой, но он сам сказал, что такого не сделает. И леди верила ему. Тогда что насчёт самой его сущности? Отдаться живому мертвецу, отвратительному существу с ледяной кожей, который может оставить тебе, в лучшем случае, переломы?! Но вслед за этими мыслями, вызывающими неприязнь, в голове всплывает образ Алукарда. С виду он не похож на мерзкий труп — как раз наоборот. Обаятельный, высокий и красивый мужчина с приятным голосом, но только с красными глазами и бледной кожей, что его ничуть не портит. Такой может вызывать лишь желание, но никак не отвращение. Ну и что, что у него холодное тело? Разве помешало это Интегре тогда, в ванне, наслаждаться его прикосновениями, валяясь на холодной груди? А что до переломов... Носферату очень хорошо умел контролировать силу. И раз уж он смог укусить, не вызвав крика, и не содрать засохшую кровь, то чего беспокоиться?       А можно ли Интегре считать своё согласие капитуляцией, поражением? Будет ли это выглядеть так, словно хозяйка идёт на поводу у слуги? Лишится ли она чести и достоинства? Именно этот фактор является главным препятствием для гордой Хеллсинг. Она не хочет, чтобы ей просто воспользовались и почувствовали своё превосходство. Но если задуматься... Как ни крути, а власть-то всё равно в её руках, и она не лишится главенствующего положения. Даже если Алукард овладеет ею, то лишь потому, что она захотела и позволила это сделать. Это она пустит вампира на свою кровать, разрешит трогать своё тело, на какое-то время даст ему смотреть на себя сверху вниз. Это ей он будет доставлять удовольствие. Всё, что может произойти, согласись Интегра отдаться Носферату, произойдёт лишь по её собственному желанию. А значит, её гордость никто не ущемит.       И остались только те мысли, которые больше всего не дают покоя. Те, которые преследуют каждого человека и, особенно, девушку. Интегра управляет организацией, служит Королеве, убивает сама и отдаёт приказы убивать. Но то, чего ждёт от неё Алукард — совершенно новый опыт для Хеллсинг. И хоть это намного легче, чем ежедневная деятельность «Железной Леди», ей неловко даже подумать об этом. Она просто чувствует страх перед чем-то неизведанным и смущающим... Интегра уже представляет похабную усмешку Носферату, когда он начнёт её раздевать, лапать и лишит природной чистоты. И от одной этой мысли Хеллсинг передёргивает. А ещё в голову лезет настолько глупая мысль, что самой леди становится смешно, и исчезать не собирается... «А вдруг я не оправдаю его ожиданий? Сколько женщин у него было почти за шесть столетий, насколько прекрасны они были? Чёрт, неужели я беспокоюсь об этом?! Неужели меня заботит, что я окажусь хуже какой-то женщины?! Да плевать. Если уж он ждёт моего решения, значит... И до чего ты докатилась, сэр Хеллсинг?» — так Интегра думала, смеясь над самой собой.       Но, в конце-концов, для такого шага необходимо полное доверие, желание и настоящие чувства. Спать с кем-то просто так, лишь для удовлетворения потребностей, как стало модным в последнее время среди молодых людей, она не собиралась. Есть ли у Интегры всё необходимое к Алукарду? Доверие... Она доверяет ему свою жизнь и мысли, которые он не читает, но без труда угадывает в её глазах. Что стоит доверить ему и своё тело? Желание... Иногда леди ловила себя на таком, когда вампир находился рядом или контактировал с ней. Она смотрела в его глаза и внезапно понимала, что хочет разжечь в них страсть. Он делал ей массаж, а она стыдливо прогоняла мысли, в которых вампир расстёгивал её одежду и также мял уже в другом месте. Ей хотелось увидеть его тело. Когда они лежали в ванной, голова Интегры была забита другим, и та не удосужилась обратить внимание хотя бы на торс слуги. Настоящие чувства... С этим было намного сложнее, но Хеллсинг уже даже саму себя не могла убедить в полном равнодушии к Носферату. Безусловно, задержись Алукард на пару дней на задании, она будет волноваться, несмотря на то, что беспокойство об уже мёртвом — пустая трата времени. Если вампир перестанет появляться каждую ночь в её кабинете или спальне, леди почувствует нехватку в нём. Хеллсинг пытается понять Носферату, узнать о нём всё, что только можно, и принять его таким, какой он есть. А имеет ли Алукард к ней чувства? Разбираться в голове немного сошедшего с ума древнего чудовища — задача не из лёгких и быстро решаемых. Тем более, если вампир сам отрицает наличие каких-либо чувств... И этим противоречит своим поступкам. Носферату обвинил в таком же противоречии хозяйку, но сам не лучше.       После всех этих рассуждений в течение года Интегра поняла, что, в теории, нет ничего плохого и неправильного в том, чтобы провести ночь с Алукардом. Но ключевое слово здесь — «в теории». Хеллсинг не могла перебороть себя, подавить волнение и страх. Мешала «психологическая» стена. Не могла леди позволить даже своему верному защитнику делать с собой такое... И решила, в конце-концов, что пусть Носферату ждёт и дальше.

~***~

      Интегра спускалась в подвал, встретивший её густым мраком, запахом сырости и холодом. Помещение не освещали даже огоньки свеч, ведь Алукард спал. Сейчас четыре часа дня, но Хеллсинг не могла ждать вечера, когда вампир проснётся, потому что ей нужно было срочно выяснить подробности о последнем задании. Хеллсинг обнаружила своего слугу не в гробу, а сидящим со склонённой на плечо головой на стуле-троне с высокой спинкой. Каждый раз, когда леди видела мирно спящего Носферату, она едва сдерживала улыбку. Ну какое же это чудовище на данный момент? Это взрослый мужчина, внутри которого скрывается ребёнок. И так и хочется окутать его теплом и нежностью... Интегра поставила фонарик на стол, лампочкой кверху и стала рассматривать своего вампира. Грудь не вздымается от дыхания, потому что его нет. Руки лежат на подлокотниках, а пальцы почему-то крепко сжимают их концы, да так сильно, что кажется, будто сейчас дерево разлетится в щепки. Глаза были скрыты непослушными волосами. Хеллсинг аккуратно подцепила чёрные пряди и убрала их с аристократического лица... Если при виде спокойно спящего слуги хотелось окутать теплом, то при виде его кровавых слёз хотелось его обнять, пожалеть и прослезиться самой от осознания того, как же несчастен Носферату. Какие кошмары из прошлого его преследуют, если он, даже будучи вампиром без человеческих эмоций и чувств, как сам он утверждает, плачет?       Интегра беспомощно смотрела на красные дорожки, понимая, что никак не сможет избавить вампира от его воспоминаний. Сделать это не смогли даже алхимические и оккультические ритуалы. Леди тут же забыла, зачем пришла, взяла Носферату за плечи и начала слабо трясти их. — Алукард. Проснись, Алукард. Никакой реакции. Разбудить его днём всегда было непросто, поэтому Хеллсинг не сдалась и начала сильней расталкивать его. Конечно, можно было бы добиться мгновенного результата, приказав. Но леди вообще не хотела лишний раз пользоваться печатью Кромвеля. Тем более причинять ему боль за то, что он по своей природе должен днём спать... Слишком жестоко. — Проснись, Алукард, — Интегра вздохнула. — Дракула... Влад. Просыпайся. В ту же секунду вампир дёрнулся вперёд, зарычал и больно схватил лежащие на его плечах руки, распахнув бешеные глаза. Хеллсинг не сдвинулась и никак не показала своего страха. Через пару мгновений взгляд Алукарда стал осознанным, вампир отпустил руки своей госпожи и откинулся обратно на спинку. — Хозяйка, — выдохнул Носферату с облегчением, будто ожидал увидеть кого-то более страшного... Страшного для вампира? Смешно. — Уж кто-кто, а ты должна знать, что нельзя так неосторожно будить спящее чудовище. Интегра молча смотрела на Алукарда, а потом мягко, но властно обхватила его щёки ладонями. Вампир немного удивился и посмотрел на хозяйку, пытаясь угадать её намерения. Сонное лицо, немой вопрос в глазах вместе с остатками страха из сна, кровь-слёзы. По-детски беспомощное создание. Как же оно не похоже на то чудовище, что предстаёт перед Хеллсинг ночью. — Что тебе снилось, Алукард? Леди провела большими пальцами прямо под нижними веками Носферату, вытирая кровь и смотря прямо в глаза. Вампир посмотрел на её пальцы и с досадой рыкнул — он не хотел, чтобы хозяйка видела его слёзы. — Ничего серьёзного. Это не стоит твоего внимания, Интегра, — отмахнулся вампир, впитывая свою же кровь. — Стоит или нет — решать мне. Если я спросила, значит, хочу услышать ответ, — леди твёрдо решила добиться своего. — Всего лишь воспоминания, Хозяйка, — нехотя ответил Носферату, всё ещё не желая рассказывать подробности. Он повернул голову с намерением убрать с лица руки леди. — Алукард, — тон Интегры стал по-настоящему требовательным. Она не позволила вампиру отвернуться и заставила посмотреть себе в глаза. — Мы с тобой связаны. Хозяйка и слуга. Ты знаешь всё обо мне. Я же могу опираться лишь на записи своих предков и на источники в Интернете. Ты ждёшь от меня того, что требует доверия к тебе, но сам не желаешь открыться. Я хочу знать и принять тебя, всё, что тебя составляет, и прошлое в том числе. Расскажи. В воздухе повисло невысказанное: «Я приказываю». Вампир нахмурился, смотря в глаза своей госпожи. В них была решимость и приказ. Она действительно собиралась узнать о нём всё, даже больше, чем знали его предыдущие хозяева. Алукард скрипнул зубами и убрал от себя ладони Хеллсинг. Какая же упрямая леди ему досталась. — Ничего нового я тебе не могу рассказать. Родился в неудачное время, когда велись непрекращаемые войны, в неудачном месте, на которое у многих были свои планы. В детстве меня и младшего брата отправили в Османскую империю, как заложников, чтобы этим доказать верность правителя Валахии султану. Пока мы жили там и обучались языку и искусству боя, отца убили, а старшего брата ослепили и похоронили заживо. Меня вернули на родину с целью посадить на трон послушного султану правителя, младший брат остался у османов. Народ принял меня хорошо, а вот, так называемые, «союзники» сразу предприняли попытки повлиять на меня. Я тут же начал искать виновных в смерти моих родных и готовить свою страну к противостоянию сильному и многочисленному противнику. Единственным настоящим моим союзником было Молдавское княжество, которым правил мой двоюродный брат, но он тоже не мог своевольничать из-за обстоятельств, в которые его поставили те же «союзники». Если вкратце, то несколько раз меня свергали с трона. Посадили в тюрьму на двенадцать лет за предательство — якобы написанное мной письмо султану с клятвой верности. Это было сделано ими специально, конечно же. А когда угроза нападения османов снова висела над Европой, меня выпустили, чтобы я боролся с ними. С помощью партизанской войны, запугивания и тактики выжженной земли Валахия могла противостоять превосходящему по численности противнику, но справиться одни мы не могли. Государства, у которых я просил помощи, отказались. А кто согласился, тот в итоге её не оказал. Деньги, которые Папа Римский выделил на борьбу с османами, перехватила Венгрия, и всё на этом... Один раз мне почти удалось убить султана. Тогда мы совершили ночной налёт на их лагерь, перебив много человек, но я ошибся с шатром... Я стал настоящей грозой для Османской империи и преступников в своей же стране. А потом меня предали свои же бояре, — Алукард развёл руками, а потом пристально и недовольно посмотрел на Интегру. — Ну что? Неужели ты не знала этой истории? — Как ты предпочитаешь слушать мои слова, а не читать мысли, так и я хочу узнать твою историю от тебя же самого... И тебя не задевала репутация, которую тебе обеспечили люди? — То, что к количеству посаженных мной на кол людей приписывалась ещё пара нулей? В мою биографию вписали столько жертв, убитых в одном отдельно взятом городе, сколько самого населения в этом городе не было. Абсурдно, верно? То, что меня обвиняли во вспарывании животов женщин и обедах с хлебом и кровью? Такая репутация была мне на руку. Против османов, которых с самого детства растили, как безжалостных машин для убийств, мог помочь только страх. Хотя то, что последующие поколения людей знали меня лишь как тирана, а не правителя, который прекратил платить дань султану, поднял экономику и искоренил преступность в стране, пусть и жестокими методами, задевало... Поначалу. Сейчас мне уже плевать. — В некоторых источниках пишут, что ты подвергался насилию...разного рода, будучи мальчиком и заложником у султана. Это правда? — леди сама не хотела спрашивать об этом, но если уж и узнавать, то всё. Деревянные подлокотники издали жалобный звук, едва не поломавшись под сдавившими их пальцами. Алукард сам не хотел так явно показывать свои эмоции, но не смог с собой справиться. Он долго молчал, смотря куда-то сквозь Интегру, прежде чем ответить. Слуга не мог соврать хозяйке. — Да. Хеллсинг ожидала, что ответ будет именно таким, но именно его надеялась не услышать. Ей не хотелось верить, что за спиной кровожадного свихнувшегося монстра стоят такие события. Это вполне объясняло, почему он вообще таким стал. Психологическая травма из детства из-за насилия, предательств и смерти своих родных наложилась на вампирскую сущность и помножилась на количество прожитых лет, загнавших его в неимоверную скуку. А потом его лишили свободы... — Мне кажется, что это не всё. Что ещё тебе снится? — после того вопроса Хеллсинг не хотела давить на вампира, поэтому спрашивала уже мягче. Тем более Носферату больше не поднимал глаз. — Своё поражение сто лет назад и дальнейшее подчинение. Не слишком-то приятно, когда ты чувствуешь, как одну за другой убивают вампирш, созданных от твоей крови и живших с тобой бок о бок немало лет. Очень досадно, что ты провёл в замке несколько столетий, изучал незнакомую страну и её язык, вникнул в современную на тот период юридическую и экономическую системы только для того, чтобы в итоге попасть в рабство. И уж точно не очень приятно, когда тебя раз за разом вскрывают и постоянно ставят на место какой-то выжигающей изнутри магией в печатях за любое действие, сделанное без разрешения. ... Зачем тебе это, Интегра? С какой целью ты заставляешь меня поднимать в памяти всё самое худшее за несколько веков? Это такая изощрённая пытка? — процедил вампир, так и не подняв взгляд на хозяйку. Артур был прав. В Алукарде всё ещё живёт сдерживающий слёзы ребёнок, которого никто в нужное время не утешил. А ненависть, ярость, кровавое безумие и цинизм — лишь стена, за которой он спрятался от внешнего мира. Интегра не хотела бередить старые раны слуги, лишь хотела, чтобы он ей открылся. Но «Прости» она тоже открыто не скажет. — Мне нужно было узнать, почему ты плачешь, — тихо ответила Хеллсинг. — Я рада, что ты рассказал. Интегра снова коснулась щёк вампира и подняла его лицо. Носферату был напряжён, брови сведены к переносице, а в глазах смесь злости и обиды, которая тщетно пыталась скрыться за равнодушием. — Ты мне выбора не оставила, Хозяйка. Послышалось ей осуждение в его голосе или нет? Впрочем, неважно. Хеллсинг продолжала смотреть на своего слугу и поняла, что тот сейчас предпочёл бы остаться один, а на данный момент госпожа его раздражала. Интегра приблизилась к лицу Алукарда, убрала длинную чёлку и коснулась его лба губами. Носферату не шевельнулся, но леди почувствовала, как напряжение медленно исчезало. И только когда пальцы вампира перестали сжимать подлокотники, а складки на его лице разгладились, Хеллсинг оторвалась от слуги и убрала руки. — Мне кажется, тебе стало легче. Я разделила с тобой твою память. Ложись в гроб и засыпай.       Интегра покинула подвал. То, из-за чего она изначально туда шла, напрочь вылетело из памяти. Вместо этого она окончательно убедилась, что ни о каком равнодушии к вампиру и речи быть не может. И не мог, ну просто не мог Носферату планировать унизительно воспользоваться ей! Не такой, как он... А что до самого Алукарда? Хеллсинг заставила его вспомнить не самые приятные события и рассказать о них. Он был зол, в чём нельзя его винить. Но как только она по-хозяйски заботливо поцелуем коснулась его лба, злость куда-то исчезла, вампир смог расслабиться... Потому что выговорился, а леди не отвернулась от него? Или потому что она способна избавить его от любых плохих мыслей одним прикосновением?