Пленники этого мира.

— Люсьен, можешь быть свободным! — крикнул мне невысокий мужчина с засаленными волосами, которых не хватало местами, да и вообще, кое-где проглядывала седина. На его большом, закругленном носу красовался большой прыщ. Весьма увесистое тельце полностью перестало обращать какое-либо внимание на меня. А мелкие крысиные глазки его, уже искали место, где можно было бы профилонить оставшуюся часть работы. Черты лица его, казались мне уродливыми, да и он, вовсе не считал себя красавцем. Думаю, это было одной из причин принятия монашества. Скрыться от мира, закрывшись в небольшом монастыре на холме. Скрыться не столько от окружающих, сколько от себя самого. Честно сказать, я приходил сюда с этой же целью. Каждого ведь тошнит от себя в той или иной мере, не так ли? В последнее время нагрузка уменьшилась, что несказанно радовало. По большей части это произошло из-за внезапного наплыва новых работников. Я их сравниваю с мотыльками, которые сами того не зная, могут сжечь свои крылья о яркий огонь свечи, дарующий, по их мнению, спасение. Естественно, они погибнут. Ведь мотыльки не знают, что пламя рано или поздно превратит их в пепел. — Хорошо! — наконец крикнул я в ответ, заканчивая с уборкой сада. Он, к слову, был довольно красивым. Это единственное место, которое мне нравилось в этом монастыре. Уютное и тихое. Здесь росли только розы и яблоневые деревья. Меня всегда удивлял тот факт, что столь порочный цветок растет в стенах монастыря, но, кажется, порок плотно слился с ныне существующей религией. Более того, розы стали очень символичными для меня. Также, недалеко находится озеро, в котором я любил искупаться после тяжелого дня. Оно, конечно, было не самым чистым, но меня радовал даже такой источник воды. Покрепче взяв грабли в руку, я направился в сарай, чтобы оставить их там. Это небольшое каменное строение, с огромной дубовой дверью и прогнившей крышей. Окон, к слову, тут не имелось, а внутри все пропахло сыростью и полуразложившимися яблоками. Жуткое местечко. Зайдя внутрь, меня окутала привычная темнота. О свете не могло быть и речи. Такое слово, как проводка, в этом здании вообще казалось грешным. Благо, я успел наизусть запомнить, что и где лежит, да и свет со стороны двери заметно облегчал задачу. Серые стены в полумраке будто плакали из-за огромных разводов от дождей, а все инструменты были свалены в кучу. Яблоки, вперемешку с навозом валялись в самом дальнем углу, отпугивая всех местных обитателей. Поставив грабли к остальным, я уже хотел было возвращаться, но услышал, как дверь за спиной захлопнулась. Не успел я обернуться, чтобы посмотреть, в чем дело, как меня вжали всем телом в шершавую, обжигающую холодом стену. Мое сердце забилось чаще. Мне стало больно от того, как большая масса тела сзади вжимается в меня, держа мои руки скрученными где-то на пояснице. Шершавая поверхность стены больно врезалась в кожу. Туша, опалила меня своим зловонным дыханием. Мерзкий запах монастырского вина и сигар, показался мне смутно знакомым. От этого стало невыносимо противно, а к горлу подходил жгучий, горький ком, который уже хотел вырваться наружу громким криком и слезами, но я знаю, что это напрасно и никто сейчас мне не поможет. Я сам виноват, что ввязался во все это. — Лю, дорогой, будь смирным мальчиком и позволь мне доставить тебе удовольствие, — горячее дыхание мужика коснулось моего уха, отчего я начал чувствовать рвотные позывы. Слегка согнув ногу в колене, я со всей силы ударил пальцы на ноге напавшего, отчего тот завизжал, как свинья на скотобойне. Скорее инстинктивно, зарядил ему с локтя в нос. Послышался неприятный хруст. Я выбежал из сарая. В потемках не было видно, кто был этим мужиком, но сейчас мне нужно было бежать отсюда как можно дальше. Подумаю потом, кто мог бы это быть. Забежав в ванную комнату, что находилась на этаже вместе с кельями, я включил в раковине холодную воду и сунул под нее голову, чтобы охладиться. Было очень горько, что меня могли вот так запросто изнасиловать. Хотя, можно было уже привыкнуть к этому, но каждый, чертов раз, меня чуть ли не разрывает изнутри какое-то жгучее чувство, что заставляет все неестественно сжиматься и болеть. Гордость? Не думаю, это нечто более глубокое. В такие моменты я вспоминаю лишь одного человека. Единственного, кого я считаю родным. Выключив воду, я еще несколько минут стоял над раковиной, пока в ванную не зашло двое парней. — О, Люсьен, мы с отцом Питером тебя потеряли, — слегка запыхавшись, сказал худощавый мужчина в белых одеждах, означающих, что он выше меня по чину. Я одет в черное. — Папа Джо сказал зайти тебе к нему в кабинет, немедленно, — строго отчеканил слова толстячок в таких же белых одеяниях. Раньше он не мог говорить так чисто. Что же, видимо молитвы вправду помогают развиваться речи. — Хорошо, туда и направлюсь, — небрежно бросил я им. Но первый из них лишь грустно улыбнулся, с каким-то сожалением в глазах, а второй смерил недоброжелательным взглядом. Раздражает. Я направился по коридору вперед. Вообще, монастырь был не особо красивым, я имею ввиду, что церкви строят куда более величественными. Монастыри же, на их фоне, выглядят, как будка в какой-нибудь деревне. Но в этом нет ничего удивительного. Всем давно известно, что монахи в наше время жалкие псы, которые готовы продать душу, чтобы заслужить похвалу высших чинов. Внутри все было выбелено. Белый- цвет непорочности, так нам говорят чуть ли ни каждый день, заставляя выкрашивать стены в еще более чистый цвет. Мы должны быть чисты перед Марией и тогда на нас снизойдет Великое прощение всех грехов. Не считая главного зала, где красовались ковры на полу и разноцветные витражи с иконами, а также приносимые верующими цветы, которые в этот же день уже лежали в мусорном баке, все коридоры и кельи изыском не отличались. Так и должно быть, наверное. Я остановился напротив входа в комнату Папы Джо. Что-то говорило мне, что там меня ждут очень большие неприятности. Ровно два раза постучавшись, я вошел внутрь. Сразу же в глаза бросились два мужика амбала, стоящие по обе стороны стула Папы. В груди сердце глухо ударило пару раз, а после я увидел лицо Папы Джо. Его нос. Его нос сильно кровоточил и был неестественно отклонен в сторону. Ноги стали ватными, а голова начала кружиться. Одному только дьяволу известно, что этот человек мог со мной сейчас сделать. — Здравствуй, Люсьен, — приторно-сладкий голос Папы вывел меня из полуобморочного состояния, заставляя посмотреть на него. — Здравствуйте, Отец Джонатан, — выдавил я, сглатывая. — О, нет, Люсьен, прошу, зови меня Папой Джо, — он улыбнулся, отчего-то мне стало противно. Несколько гнилых кривых зубов показалось из его рта. Он поднялся со своего места и прошел ко мне, вставая почти вплотную, а двое мужчин, с кошачьей ловкостью пробрались к двери и теперь путь к отступлению мне был закрыт. Сердце теперь стучало у меня в висках, а паника уже вот-вот должна была накрыть с головой. Джонатан сделал какой-то жест рукой, после чего, те двое подлетели ко мне, хватая за руки и усаживая на колени спиной к Папе. Я бился, как зверь в клетке. Кусал своих обидчиков за руки, но все было бесполезно. Меня трясло. Мне было плохо. Мне казалось, что я умру. Тем временем эта тварь в белых одеждах достала откуда-то тонкий кожаный ремешок. Мне задрали блузу на спине. А дальше лишь боль. Я закусил свои губы, чтобы не издать ни звука. Ремень ложился как нельзя хорошо. Слышались громкие шлепки. С каждым разом спину жгло все больше. По позвоночнику игриво побежали струйки крови Меня выставили за дверь. Я не знаю, сколько это длилось. Кажется, не дольше пяти минут, но для меня прошла целая вечность. Спину я уже не чувствовал, лишь глухая боль отдавалась во всем теле. Я заплакал. Бессилие накинулось на меня бурным потоком, и я упал на колени там, где стоял. Я не могу пошевелиться. Я не знаю, что делать теперь.