каждый раз

после каждого нового раза, когда чон хосок оказывался в тени знакомого коридора, сильными руками прижатый к стене и с ощущением жгучих поцелуев на собственной коже, он невольно ловил себя на мысли, что так до жути неправильно и, из раза в раз, руки эти через силу отталкивал. потом, правда, сам возвращался в чужие объятия, выставляя ключицы и линию шеи для новых ощущений; тянул на себя одеяло, будто вокруг него весь мир крутится и сразу же ненавидел за то, с какой легкой податливостью получает желаемое. вопреки собственной неопределённости и мнимым на то табу. в такие моменты что-то внутри заставляло думать трезво, но сокджин слишком кружит голову, чтобы осознанно давать отказ, полностью ломая привычную противоречивость. остановиться невозможно. думать о том, почему так происходит из раза в раз — дело глупое, ведь хосоку действительно нравится этот азарт и сопротивление, от которых каждая клеточка тела в момент становится похожей на детонирующий килограмм тротила, лишь чужие губы касаются его кожи, и длинные пальцы игриво проникают под футболку. и он сам всегда подливал масла в огонь, когда, казалось бы, бушующий костёр уже мог сравниться с мощнейшем пожаром, а чувство вины, поселившееся в его душе с самого первого момента близости, поражало сильнее любых катаклизмов. оставаясь зачинщиком такого беспредела, хосок, правда, жалел об этом, но только всегда с запаздыванием и очень относительно. той частью своего эго, которая привыкла лишь отдавать — бескорыстно и постоянно. и почти всегда хосоку кажется, что всё идёт как надо, и это служит ему утишением. он думает, что глупый сокджин, подобно наивному котёнку, действительно верит в то, что это именно он нуждается в периодических стычках в коридорах, в ванне, в гримерке и много где ещё, лишь бы найти время прижаться к друг другу, подарить нежность и вновь ощутить то, с какой силой хосок убирает его руки, а потом целует ещё сильнее, будто делая дурацкое одолжение. а он ведь правда делает: постоянно поощряет такие встречи, давит своей скрытой инициативой и ещё улыбается очень невинно для своих же действий. и сокджин ему никогда не верит, потому что знает — в этой игре проигрывает точно не он. хосок дурманит, врет, соблазняет, а потом отнекивается, словно вовсе не хочет идти навстречу, но двигается в том самом направлении и чуть ли не режется об уголки своей на редкость нахальной улыбки. и джину смешно от того, как изощрённо люди научились врать друг другу, а главное зачем, если забавная правда уж слишком на лицо. на самом деле, сокджин всё прекрасно понимает и видит: видит то, как хосок смотрит на него исподлобья, как нервно теребит край футболки, когда тот подходит ближе и говорит о чём-то своём, без скрытого подтекста; он видит, как его лицо меняется, стоит только преодолеть дистанцию между ними, и это ни капли его не смущает, потому что хосок дурак и сам эту кашу заварил. он запутался в собственных попытках скрыть истину, и это сокджину давно известно. не на того начал. и не то что бы джин против таких действий с его стороны — нет, скорее всего, он даже за — только чувство, гложущее ежедневно, заставляет сомневаться в конечном итоге происходящего. хосок ненадёжный абсолютно, хоть поначалу и кажется — кремень. читается как книга, но зачем-то упорно сшивается в иные переплёты, словно пытается защитить то, что давно утратил. это бесит, причём бесит до непонятной мигрени, от которой убежать никак не получается. каждый раз все повторяется: эти его объятия, пылкие поцелуи и сладкий голос, дающий ничего не стоящие обещания. хочется просто ударить хосока; вмазать ему со всей силы, лишив права совершать ошибки снова и снова, но собственные мысли на этот счёт бьют куда больнее. *** сокджин терпит, выжидая момента, когда сможет расставить все точки над и и хоть как-то приблизиться к наболевшей истине. ему нужна конкретика — гребная правда, от которой мутит не по-детски. он знает ее наизусть, как молитву или приевшийся постулат, но осязаемость истины сходит на нет, и его потряхивает от эдакой несправедливости. человек, так искренне любящий и изрядно сообразительный, просто не может по-другому: если любить, то только насмерть, врать — расчётливо, но не все и сразу. бессмыслица и вечный круговорот лжи. в этом хосок, безусловно, пробивает днище. а сокджин на этом дне обитает и видит всё иначе: более приземлённо и с багажом из ценного не по годам опыта. разоблачает с придельной легкостью, поддаётся на все авантюры, чтобы прямиком из этой тени вести игру по своим правилам, где финал — искренность и раскаяние уверенной в себе жертвы. дергать за ниточки так же приятно, как и полосовать губами чужую кожу. всё вместе же — самое искусное средь мирских забав. *** он понимает, что пришло время переступить через себя, когда хосок вновь напористо покрывает поцелуями его шею, пальцами зарываясь в волосы и по-старому игнорирует чужую тайну, о которой даже не догадывается. он вдавливает сокджиново тело в стену, чуть ли не ломая перегородку под ним; наваливается сверху и целует-целует-целует, до ощутимых помутнений в рассудке, до белых кругов перед глазами и стертой горячей кожи. в голове сокджина пульсируют яркие всплески драйва, захватывают его сильнейшим вихрем, но овладеть сознанием полностью не могут. ещё не время обнажать свои планы, но необъяснимая тоска, наконец-то, даёт о себе знать, и сокджин резко прерывает момент страсти. отстраняется. только сейчас он понимает, что некоторые вещи нельзя контролировать. плод любви к человеку, чья ложь рвёт сердце на части, переодически кровоточит. и сколько бы силы в нем не было, с этим ничего сделать нельзя. хосок — это уязвимое, лживое и больное, но все ещё заслуживает искренности. джин не может по-другому, потому что иначе соврёт сам. если для других ложь — вынужденное обстоятельство, для него — средство манипуляции и очень серьёзный шаг. что касается сожалений — отступать назад вне его компетенции. такой он человек. сокджин с грустью смотрит в чужие глаза и видит там чертов пожар, который, кажется, вот-вот его поглотит. хосок непонимающе хлопает ресницами в ответ, но руки не убирает. только сильнее прижимает сокджина к себе. снова целует, но уже в самый кончик носа и ощущает, как сильно он не хочет его отпускать. и никогда не захочет. наверное, это и есть его парадокс. самая страшная мука: пресечение явных желаний быть бескорыстно любимым — тлеющее захоронение искренности за плотным слоем безразличия, а потом поражение — недопустимое, но до одурения нужное. вечная битва, где он уже проиграл. и сейчас действия сокджина, как удар ниже пояса, и напористость хосока принимает новые обороты: рука старшего неожиданно оказывается в глухом бездействии, заключённая в кольцо из чужих пальцев. стена, на которую он облокотился, в момент плавится, становится похожа на раскаленное железо, которое прижигает нежную кожу. хосок давит, и сокджину жарко. он заметно уязвим и растерян сейчас, а хосоку всё равно. он нарочно хочет, чтобы сокджин ощутил себя ватным и податливым: с силой сжимает его запястье и своими глазами выпивается в чужие, буквально испепеляя сетчатку. наверное, таким хосок застаёт его впервые: первый и последний раз, и внутри ничего не щёлкает. пустота, прописанная сценарием. от такого прожигающего взгляда напротив хочется в муках погибнуть, если за ним не отыскать хоть немного искренности, которая этот адский огонь разожгла. сокджин ещё секунду смотрит на хосоково лицо и понимает, что устал бороться. хочется оттолкнуть, прогнать, но по классике упорство хосока побеждает, и джин лишь тяжело выдыхает. побеждает лишь оболочка, и это бьет ещё сильнее. ударяет так сильно, что сердце плачет и изнывает. он не верит ему, оттого и расплывается в любимых порочных руках. просто эмоции захлестнули совершенно не вовремя. такое бывает, если умеешь чувствовать так, как никто другой не умеет: соединяя совершенно полярные вещи в единую картину избитого счастья. это ничего не меняет, и джин уже давно принимает обыденность, как должное. *** момент расплаты приходит вместе с конечным осознанием собственного бессилия и подступающими к глазам слезами, и губы сокджина неуверенно дергаются.