каждый раз

опьяняющая дымка застилает сетчатку, и сокджину кажется, что он спит. снова этот сладостный кошмар под названием реальность. грешный и порочный, от которого, право, не хочется пробуждаться. что угодно — умереть на руках; раствориться под натиском поцелуев, пылью оставаясь где-то под нёбом; осыпаться пеплом и заново из него восстать, расправляя обугленные крылья. и сдаваться вновь, разрешая эти крылья надламывать до боли и пронзительных криков. хосок ещё немного прожигает испепеляющим взглядом, а потом — впивается в губы напротив. углубляется, чувствуя, как дрожит тело под ним; какое-то невесомое и лёгкое. прикусывает язык, завладевает им полностью, и целует сильнее, всецело растворяясь в феерии момента. джин отвечает неспешно, руками цепляется за воротничок чужого свитера. а хосок вдавливает его в спинку сиденья с новой силой, разрывает поцелуй и рвано переходит на скулы: мажет влажно, языком обводя линию подбородка, на щеках оставляя размытые следы — так точно, будто намеренно метит. и снова возвращается к губам. тихо в них шепчет, выдыхая, и сокджин ощущает, как подавляющая сила — тёплые руки — помогают избавиться ему от свитера. ненужноя тряпьё летит прямиком на пол, и джин хочет возразить, но ему не позволено перечить. и он покорно замолкает, постепенно расслабляясь. а дальше поцелуи: по шее — чуть ниже — с шумом опадают на ключицы и грудь, пробираясь под кожу сильнейшими разрядами тока. изящество тела покрывается мурашками: омывается теплом губ и нежностью нарастающей страсти. *** табачная дымка оседает на их плечах, впитывается в стянутую хосоком наспех футболку. спускается на пол, где покоятся пакеты с нетронутой едой, и между ними взбалмошно ютится он сам, опустившись на колени. он пронзительно смотрит джину в глаза, будто спрашивая разрешения, а потом переводит взгляд ниже. поглаживает ноги и находит твердеющий пах под тканью тёмных джинс. проходится рукой, слегка надавливая, и слышит, как томный вздох повисает в воздухе. голову приятно кружит, а в глазах бьются искры вожделения и томительного ожидания, словно вот-вот ангелы спустятся с небес на землю, чтобы одарить все грехи божественным благословением. атмосфера маленького мира, поделённого на двоих, давит с предельной силой, и сокджин ощущает, как разрывается на две части. одна из них предательски нашептывает слова соблазна, нарекает сдаться без лишних сожалений; вторая же — саднит глубоко внутри, отталкивает от нелепых поступков, которые можно сотворить под влиянием алкоголя, и не даёт утерять истину за пеленой истомы. он в замешательстве и, если честно, чертовски устал бороться. преющий запах впивается в виски, кровь бурлит: закипает, подобно жерлу вулкана с раскалённой магмой внутри. чувства растекаются так же приторно-болезненно, как низ живота стягивает в тугой узел. хосок пальцами подбирается ближе, берет чужую руку и оставляет влажный поцелуй, словно подтверждающий свою решительность и немое согласие со стороны. джин растекается, ощущая, как медленно расходится ширинка его джинс; как впоследствии эти джинсы спадают с ног, оголяя острые уголки коленных чашечек. он ничего не говорит, но необъяснимая дрожь берет так сильно, что руки впиваются в копну шоколадных волос — оттягивают, останавливая. джин не хочет продолжения, потому что сегодня правда важнее: потому что истина неоспорима и не может сводиться лишь к плотским утехам. вновь плевать в душу, куда уже плюнули не один раз, преступление и предательства собственной веры в чудо. *** сокджин вздыхает и сильнее оттягивает хосока за волосы — бесцеремонно и совсем не в порыве страсти. тот поднимает глаза и видит слезы, что выступили на ватном, мягком лице. ему хочется спросить, почему джин расклеен, подобно намокшему картону, но вместо этого — негодование и окончательная расправа с начатой бутылкой вина. — не хочешь? — хосок небрежно садится рядом, — ну и не надо. — он сплёвывает и делает один большой глоток, опустошая бутыль до дна. джин молчит, а слезливая пелена жжёт глаза неизмеримо сильно: кажется, что вот-вот мир упадёт, если так и зависнуть в этой ловушки непонимания. — дурак ты, джин, — хосок неожиданно улыбается и тянется к пачке сигарет. — жизнь тебя ничему не учит. хочется вспылить, вырвать сигарету из обители тонких изящных пальцев и самому удавиться табаком до потери пульса. джин смотрит на хосока, который, запрокинув голову, выдыхает клубы смердящего дыма. и понимает: он любит слишком сильно, чтобы давать волю накопившимся эмоциям путём бесполезного катарсиса. слезы застывают в ясных глазах — замирают — чувство замораживает тонкие потоки, и кривая трещинка на сердце покрывается ровными стежками смирения. он ничего не говорит, лишь тянется к бутылке красного. открывает и, сделав пару глотков, заботится о том, чтобы поскорее прикрыться. *** спустя пару секунд копошений, джинсы плотно облегают стройные ноги, и дверь минивэна с щелчком отворяется. с поступлением свежего воздуха, возбуждение сходит на нет, и становится свободней дышать. — ты куда? — лениво тянет хосок, пребывая в полнейшем расцвете опьянение и отчасти непонимания. — жизнь не создана, чтобы учить, хосок. — сокджин покидает салон, расторопно накидывая пальто на плечи, — нас учат другие люди. — он хлопает дверью и уверенно удаляется от машины — прямиком в дебри сгустившейся тьмы. бутылка вина в момент теряет равновесие и заваливается набок, одаривая чистенький салон внушительных размеров пятном. хосока не успевает выругаться, и его будто ударяет током под двести двадцать. ключи от минивена исчезают из поля зрения вместе с чернеющей макушкой. он вскакивает, вцепившись в дверную ручку. безуспешно; с громким хлопком двери, сокджин похоронил его заживо — оставил наедине с собой и несостоявшейся кульминацией. сереющие облака дыма клубятся под потолком, в окружении тусклого света, и салон принимает тоскливые оттенки одиночества. так просто: щёлкнув пальцами, всё оборвалось. хосок выдыхает и пытается осознать, что сейчас произошло. неужели ему отказали? впервые в жизни и совсем по-английски. брошенная фраза врезалась в голову, вогнав все мысли в рамки тяжёлых размышлений. в ней слова будто не имеют веса: невозможно понять, что скрывается за баррикадой звуков и букв. такого явно никто не ожидал — привычный сценарий вспыхнул чернеющим огнём отчаяния. *** хосок со всей дури ударяет кулаком по сиденью, решает закурить снова, но тут же осекается — незачем, ни к чему; крепость табака уже никогда не сможет заполнить открывшуюся в момент червоточину. воцарившая злоба сменяется на приступ сильнейшей истерики. колючий комок обиды подступает к горлу, и его не сплюнуть, не прожевать. осознание своих ошибок подбирается чуть ближе, чем обычно, когда бутылка вина летит в другой конец салон. хосока до чертиков бесит, что люди, оказывается, так легко могут уйти, хотя до этого — верные, как собаки — бегут хвостиком, куда бы не позвал; за спиной прячут розы, сменив острые лезвия на приторный аромат и чарующую хрупкость. в голове не укладывается, как мир может полностью перевернуться, лишь стоит где-то оступиться, пробегая по проторённой дорожке в направлении финиша. оступиться на пути к результату, который в итоге оказывается бездной, куда ты камнем падаешь без возможности взлететь. у таких людей, оказывается, нет крыльев. невозможно, страшно, непонятно. бутоны роз осыпаются, как лопается чаша терпения — мгновенно и совсем неожиданно. и гниющие лепестки становятся окровавленными шипами. в момент всё встаёт на свои места.