каждый раз

не долго думая, джин начинает доставать провизию: пакет с фруктами, две бутылки сухого красного и ещё несколько продуктов в качестве закуски. только вот, кажется, в этом нет необходимости. хосок щурится, в приглушенной темноте находит выключатель, и вскоре машину наполняют потоки тёплого света. становится тяжелее дышать — то ли от атмосферы, в секунду принявшей интимный характер, то ли от набухающего воздуха, спёртого и горячего. джин снимает пальто и не знает, о чем говорить, как начать. тем временем язык чужого тела и простая химия между людьми говорят за него. хосок придвигается ближе, будто нечаянно проводит рукой по ноге сокджина и увлечённо берётся за вино. видите ли, нужен разгон. и весь оставшийся вечер продукты остаются нетронутыми. *** они расположились на задних сиденьях просторного минивэна: за темными стёклами не разглядишь практически ничего, и риск быть пойманными с поличными отступает. хосок быстро скидывает куртку и настороженно оглядывается. они позабыли купить одноразовые стаканы, а в руках нетронутая бутылка вина. пара секунду, работа профессионала, и нехватка посуды уже не кажется такой критичной. слышится шипение, хосок рвано матерится и моментально прикладывается губами к изголовью бутылки. отпивает несколько добротных глотков и протягивает джину, выдыхая. — за что пьём? — сокджин принимает бутылку в свои руки. — не имеет значения, наверное, — хосок пожимает плечами. — я эти формальности в рот ебал. джин согласно кивает в ответ и делает глоток не меньше, чем его собеседник. сейчас его не слишком волнуют поводы для праздности и предстоящего разврата. бутылка «сдувается» наполовину, и оба радуются тому, что заранее предусмотрели этот момент. положив голову на чужое плечо, хосок расплывается в отчего-то пьяной улыбке. в рот ничего не лезет, а заставлять себя — не лучшее из удовольствий. он пытается насытиться косвенно: томительной атмосферой салона и запахом, что исходит от мягкого свитера, на котором он расположился. и ему резко хочется этот самый свитер снять. в конце концов, эта та самая загаданная хосоком развязка: разгоряченная кожа, искры в глазах и раскалённый до предела воздух. та граница, которая ни разу не была достигнута. ни разу не пересекалась и пугает своей размытостью до сих пор. обычно все заканчивалось — в принципе, как и начиналось — на поцелуях, в которых страсти, казалось бы, больше, чем в прямом интиме. по крайней мере, для сокджина так было всегда. он не хотел чего-то большего из принципа; толкаться на откровенность, окроплённую ложью — приоритет человека, умеющего ценить ровно ничего. перед тем, как сделать важный шаг, который вполне ожидаем с нападающей стороны, нужно эту сторону обезоружить и как можно скорее. *** вскоре приторный запах ванили и кондиционера перебивается тяжелым табачным. саднящим. хосок достал пачку мальборо красных и вальяжно затянулся. на постоянной основе он курит уже несколько лет, а сокджин всё никак не может привыкнуть к своеобразной горчинке, отчасти хосока характеризующей. а копнёшь глубже — во всем. смотришь, бывало, на него, и не возникает мысли о том, что он тот ещё бедокур — игнорирующий правила и всевозможные упреки. «живём один раз» — как обычно он выражается, улыбается с насмешкой, а потом затягивается как можно глубже. почти сразу аристократично выдыхает, закрывая глаза от удовольствия и детского бунтарства: ему так нравится и привычно. да и кому какая разница, если где-то в мире давится табачным смогом один самоуверенный эгоист? наверное, сокджину, который в эти секунды зачарованно смотрит на то, как клубится дым, спустя секунду — пытается одернуть, как-то наставить, но каждый раз им руководит мнимый восторг и ни капли вмешательства по итогу. принять чужой выбор оказывается в разы легче, чем давать отпор во имя заботы или большой любви. хосок все равно никому не даст права решать за него, даже если на кону стоит искренность, врезаясь своей бесполезностью в самое сердце. иногда кажется, что у него вообще нет этой серой мышцы под рёбрами; внутри пустота и клеймом выжжены принципы, стереть которые — равносильно сломать защитный механизм полностью. беспощадно и изощрённо. *** хосок курит красиво, и джин ловит себя на мысли, что влюблён во все эти его недостатки. во все прелести, коих все равно не счесть, и чужие выходки. для него хосок — воздух, пропитанный горьким табаком. смердящий до боли в лёгких, но жизненно необходимый, как ни крути. мысль расходится по всему телу, застревает в районе гортани, и джин спешно заливает ее вином, а потом осторожно берет сигарету из пачки. если и принимать человека, что забрался в самые дебри твоего нутра, то всецело и без сомнений. джин делает затяжку, и горечь родного воздуха становится чистейшим кислородом. хосок удивленно округляет глаза, будто никогда не видел курящих людей рядом. юнги, конечно, не в счёт. для него это статичная прелесть жизни — такая же естественная, как и собственная пагубная привычка. хосок понимает — на этом они с ним сошлись, врезаясь в ничем не выделяющееся будни друг друга. не больше, не меньше. а джин… сейчас он выглядит безумно красивым, и тлеющая в руках сигарета добавляет его образу изящной аристократичности, чарующей грубости и манящего изыска. хосок сглатывает и делает затяжку сильнее, чем за все предыдущие разы. наверное, сильнее, чем за всю эту жизнь в принципе. еле сдерживает наступающий приступ кашля и едва ли озвученный комплимент в адрес старшего. вместо этого он поднимает голову, всматривается в объект своей вожделенной парадоксальности, подвигается ближе, и пальцы сами собой прокладывают дорожку от чужого подбородка до линии шеи. без лишних слов: краткость — сестра таланта завладевать. хорошо известная хосоку истина. джин вздрагивает, ощущая как сотни маленьких иголочек пронзают его спину. свободной рукой хосок тушит сигарету и избавляется, выбросив в открытое окно. сокджин делает то же самое, и наполовину целая сигарета летит за пределы минивэна. раздаётся щелчок, и тонированные стёкла пресекают проникающий с улицы свет. сейчас они ничем друг другу не обязаны. хосок ещё секунду смотрит куда-то поверх сокджина и каким-то немыслимым рывком оказывается у него на коленях. наклоняется чуть ближе, чем дозволено, к самому уху. — ещё выпьем, — шепчет он, поглаживая широкие плечи, — или не стоит? джин молчит, впитывая в себя всю остроту момента, всё напряжение и предстоящую кульминацию. не может надышаться, потому что, черт возьми, воздух слишком тяжёлый. тем временем, руки хосока скользят по плечам вниз, одаривая приятной волной возбуждения. он цепляет горлышко бутылки одним движением и делает глоток. один, два, три. после последнего всё идёт своим чередом, подвластным только зачинщику. хосок облизывает губы, кладёт бутылку вина на сиденье и почти нечаянно ерзает. медленно, словно бросая вызов. джин жмурится. дышит тяжело, чувствуя, что связан по рукам и ногам. хосок наклоняется, и его рука зарывается в копну чёрных волос. он сжимает, накручивает на пальцы, заставляет плавиться, и на печальные глаза выступают слезы восхищения. такой красивый, порочный и желанный, но такой «не его».