Антрацитовое море

Небо, скрытое за стеклом купола, всегда дразнящей голубой тряпкой накрывало город. Оно острым скальпелем вскрывало, обнажало и выставляло напоказ грязные улицы трущоб. Под ослепительным светом искусственного Солнца блестели металлические, грозные Клыки Центра, виднеющиеся в самом отвратном районе. Галка-певунья взмыла вверх — они каким-то совершенно чуждым, естественным пятном мельтешили меж металла и стекла, будто свободные птицы. Но почему-то среди плесневелых, кирпичных стен и высоких радиовещательных столбов их не было. Словно даже они боялись сунуться в трущобы. Едкая аэрозольная краска въедалась в глаза, оставляя красные, яркие следы на кирпиче. Она пробиралась, «целуя» и застилая взгляд, даже через плотный платок — другого ждать и не приходилось от товара, произведенного среди развратной гнили местных проституток, захудалых «баров», наполненных драками и потасовками, и просто токсично разъедающими словами-мыслями, что не скрыли ни ошейник, ни надзор Мыслящих, ни те потерянные заповеди дорежимного времени. Последний недоштрих-недомазок и банка откинута в сторону — прокатится добрых метра три, звеня, разбивая странное состояние вакуума, царившее в закоулке. Потом на землю полетят перчатки и платок, пропахшие дешевой краской и потом. Темные, словно впадины, глаза-иолиты скользнули быстро, небрежно и с каким-то горделивым пренебрежением по стене.

«Счастливые мысли — послушное стадо Заблудшие овцы — сытый волк Мы слышим вас»

И ему противно от того, как это глупо пачкать стены, писать фразы, пряча символизм и прочую поеботу, что когда-то он услышал на уроке в Центре, и оставлять всё это в закоулках, подворотнях, везде, где не достанут пытливые глаза Мыслящих — не от страха попасться, а потому что так легче. Так сестра, бьющаяся изо дня в день, чтобы отобрать у этой жизни счастливый билет, никогда не увидит на телеэкране его имя и номер, на который богачи Клыков поставят крупные суммы. Так антрацит чужих глаз не выжжет в нём очередное «Аято-кун, мы уже об этом говорили».

***

В муравейнике Мыслящих невероятно шумно: все снуют туда-сюда, что-то делают, куда-то спешат, и, главное, никакой определенности, никакой системности — упорядоченный хаос, не мешающий сам себе. И среди всего этого оглушающее спокойствие Десятого. Он в целом выделялся среди белоснежных, зубодробительно стерильных стен, одежд и лиц Таиш и Таев. — Аято-кун, обычно на такое закрывают глаза, — в его голосе фальшивая доброта, припорошенная благодатью и «искренним желанием помочь». В нём ничего благородного, ничего от добродетели. И он марает своим антрацитом недовольные мальчишеские губы, небрежно и мельком охватывает их своим темным, наполненным напускного безразличия взглядом. И всё, чтобы скрыть свой эгоизм. — Но так, как я ответственен за тебя. И он как обычно не договаривает, замолкает, словно ожидая чего-то. А потом так по-детски, ещё по-настоящему улыбается. — Иди к чёрту, Канеки, — мальчишеские губы так легко произносят его имя, утерянное после принятия роли Мыслящего. Эти губы так легко чуть не говорят «иди нахуй, Канеки». — Как грубо, — и Кен смеётся. Немного грустно, но так же живо, как любой человек. Не так, как это делают другие Мыслящие, пародируя, притворяясь, «соответствуя». — Не заставляй дорогих тебе людей беспокоиться. И непонятно, что именно Десятый вкладывает в «дорогие люди»: то ли о себе любимом, то ли о сестре Аято. Но Тоуку ждать долго не приходиться: она врывается бешеным тайфуном, готовым снести всё и вся, но вместо этого, отвесив сначала звонкую пощёчину брату, молчит. В ней столько гнева, столько волнения. Из-за чего Аято становится стыдно, а потом в нём вспыхивает гнев. Такой чистый, сверкающий, переливающийся в иолите глаз, волос, тонких, хорошо видимых вен — их беспокойство, их забота ошейником врезались в горло. — Тоука, мне кажется, вы перестарались, — Десятый притворно веселый, добрый и даже кроткий, окликает девушку. — Тем более, это не лучшее место для домашнего насилия. — Простите, я… Голос у Тоуки непривычно ломкий, испуганный — она спешила, бежала, волновалась, но сейчас ей просто страшно. Вдруг в этот раз что-то серьезное. Вдруг в этот раз простое расписывание грязных стен трущоб перешло в настоящий бунт-протест. И если это так, что она может сделать? Только безвольно гневаться? — Ничего, я понимаю, — «Канеки» покачал головой, мол «не беспокойтесь». — Эта была формальность — мы обязаны вам сообщить. Но не стоит переживать. Аято не слушал — всё, что будет произнесено дальше, уже не раз говорилось, мусолилось, укладывалось сестре в голову и как бы успокаивало. Он делает это из собственной выгоды, не обманывайся, придурок – зашипит под ухом ядовито-циничной змеёй. — Тоука, пойдём, — он спрыгнул, не дождавшись конца их разговора, нервно передернул плечами, а после поспешно добавил, — Буду в шесть в понедельник, не сбегу, ничего страшного не сделаю. И Десятый лишь улыбнулся.

***

В картинной галерее невероятно душно и скучно, но Киришима упрямо терпит всё это, проходя мимо очередной «высокодуховной композиции», представляющей из себя одинокую точку на белоснежном полотне. «Канеки» наоборот увлеченно следит то за реакцией своего подопечного, то цепляется с отчаянием за картины — он играл в одну только ему понятную игру. Аято искусство Центра не любит: вылизанное, претенциозное, претендующее на что-то, кричащее и бьющее остротой форм и яркостью цветов, оно, как и весь этот город, словно готовится тебя сожрать. В этом нет какой-то правды или мысли — в этом только эгоизм и яростное желание обладать. — Аято-кун, не любишь искусство? — Десятый будто умалчивает: «странно, а стены бодро изрисовываешь». -Не вижу в этом смысла, — он морщит нос, вздыхает, словно взвешивая: «спросить или не спросить?». — Почему здесь, а не в кабинете как обычно? — Я подумал, раз тебе в третий раз назначают сеанс психотерапии, то этот метод не подходит, — ни грамма правды в словах — только удобная отмазка. «Канеки» весь такой: фальшиво заботливый, прикрывающийся работой, обязанностями. Все карты удобно легли в его руку. — Тем более, пыльный кабинет порядком достал и меня. Больше они не разговаривали. Ходили туда-сюда, слушали изредка гида. А в конце вечера Десятый лишь вложил в руку Аято ключи и сказал приторно добрым голосом: «Следующая встреча завтра, не забудь».

***

Киришима и не забыл — специально не пришел. Уж оставаться в чужой квартире, тем более принадлежащей странному, явно неадекватному Мыслящему он не собирался. Правда, хватило его на четыре дня. На пятый Аято узнал адрес и пришел без предупреждения. Парень ожидал увидеть много чего: от комнаты настоящего садиста, использующего своё положение для поиска жертв, до обыкновенной комнаты с таким привычно улыбающимся «Канеки», который бы сразу с порога ему сказал: «Ну, что, Аято-кун, устал прятаться? Совесть замучила?». Но увиденное им в голову бы к нему никогда не пришло. — А я думал, ты не придешь, — Десятый звучит пугающе грустно и жалко, сидя в коконе из одеяла, смотря на пустую стену и даже не отведя от неё взгляда, чтобы убедиться, кто пришёл. — Это было бы вполне в твоём духе. Киришима садится рядом. Это странно — «Канеки» затягивал его в смерч хаотичных событий явно нездорового характера. «Канеки» цеплялся за него, не поясняя и не объясняя, словно тот должен был сам понять. Аято шестнадцать, и он ни черта не понимает, чего там творится в сумасшедшей голове одного Мыслящего. — Ты, вроде как, должен проводить мне «психоанализ» или как эта хрень называется? — Думать он будет позже. — Вроде, да, — Десятый усмехнулся своей-несвоей улыбкой. — Аято-кун, ты вот недоволен сложившейся ситуацией, агитационные надписи оставляешь на стенах, имитируешь борьбу и ненавидишь меня и всех Мыслящих. Но ты думал о происходящем с другой точки зрения? — Звучит крайне клишировано, — Киришима ищет предмет, за который мог бы взглядом ухватиться как за спасительный круг в этом штормовом море, отчаянно пытающимся утащить его в самую пучину. И он смог зацепиться лишь за чужой антрацит — искрящийся, переливающийся, явно скрывающий «жажду». «Канеки» цеплялся за него. Не Аято за него. — Ммм, правда? — Десятый аккуратно дотронулся до жестких, спутавшихся волос, пропустил их через пальцы, взглядом не отрываясь от происходящего, словно исчезнет, пропадет как мираж. Он не понимает: чувствует слишком мало, чтобы назвать это «люблю», но слишком много для «интереса на одну ночь». Несносный мальчишка из трущоб переворачивает в нём всё верх дном — даже его чувствующее всё лишь на половину сердце глупо, жалостливо скулит побитой собакой. Что из его ощущение теперь есть правда, а что «рациональное зерно, даримое доброй рукой Общества». — Гребанный «Канеки», скажи уже, что тебе нужно было, и я пойду. — Поцелуй меня. Киришима, едко ухмыльнувшись, подымет средний палец и уйдет со словами: «Только зря время трачу, Господин-Взрослый-Мыслящий». Десятый не расстроится — ляжет на пол и улыбнётся: этот грубый, ядовитый мальчишка из иолита всё же пришёл.

***

…Киришима переступил порог его дома снова только через две недели. Крайне недовольный, показывающий всем своими видом «я делаю это, потому что вынужден» он прошёл внутрь, идя на кухню, куда его отправил «Канеки». Огромные стекла пропускали закатные лучи, окрашивающие помещение в оранжевые тона — это выделялось на белой мебели и металлических электроприборах. Акцентировало внимание на холоде квартире и потихоньку белеющих волосах Десятого; на губах, искусанных и дрожащих, будто не зная, что им делать: улыбнуться или начать уже разговор; на пальцах, крепко вцепившихся в кружку с кофе — его запах витал по квартире; на задумчивых, грустно-веселых глазах. — Ты должен посещать назначенные сеансы, — буднично кинул в пустоту «Канеки», словно и не обращаясь к Аято. — Они должны проходить в твоём кабинете, — Киришима ответил тем же, садясь на высокий, «барный» стул. — Я имею права передвигать даты, если у меня есть уважительная причина не приходить. — А она есть? — Десятый наконец посмотрел на гостя. — Мне кажется, ты просто боишься меня, Аято-кун. — Я ничего не боюсь, — Киришима захотел очень сильно ударить гребанного Мыслящего, чтоб какая-то кость у того хрустнула. А лучше не одна, а сто три. Громко, сопровождаясь криком и мольбою о пощаде. И никакой напускной доброты и приторного «Аято-кун». — Поэтому пропал на две недели? — «Канеки» усмехается, отпивая кофе. — А ты скучал? — Он просто хочет уколоть этого «напыщенного взрослого, играющего с ним в странные игры». Просто хочет хоть раз выиграть их словесную перепалку. Просто хочет увидеть на этом серьезном лице, знающем лишь саркастическую, снисходительную улыбку, нечто иное — смятение и смущение. — Да, — Десятый ставит кружку на стол. — А ты? — Хрен тебе, — Киришима раздраженно покажет средний палец, хмуря брови и готовясь отдаться недавнему порыву поломать чужие кости. Улыбка «Канеки» станет ещё более саркастичной, снисходительной, гадкой и едкой. — Как это мило, малыш Аято, не хочет признавать, как сильно соскучился по мне, — он говорил на автомате, страшась каждого произнесенного слова — вдруг иолитовый мальчик соскочит и исчезнет из его жизни навсегда. Но дразнить Киришиму — это отдельный фетиш. Его садистская цепь, держащая мальчишку рядом на чувстве ущемлённого эго и растоптанной гордости, на желании отомстить и уколоть в ответ. — Хочешь, утешу объятиями? Парень цыкнет, сдержавшись плюнуть в лицо Мыслящему, бросит поспешное: «У меня ещё пять сеансов, думаю этот можно считать законченным» и удалиться вон из противной квартиры.

***

-…так ты думаешь, что сможешь изменить всё своими вычурными, пафосными фразами? –В комнате «Канеки» из освещения только лунный свет и мигающий телефон, возвещающий об очередном пропущенном вызове. И глаза его кажутся от этого чарующе темными, притаившимися, как у змея, гипнотизирующего добычу. — В первую нашу встречу ты сказал, что это сублимация, — Аято болтает стакан с каким-то ядреным, дорогим пойлом. Пахнет лучше любого, которое можно найти в забегаловках трущоб. Но Киришиму волнует лишь то, как зеленая жидкость то подымалась, то опускалась, будто миниатюрное волнующееся море. — Что это значит? — Если опустить длинное, умное объяснение и сказать по-простому, — Десятый отпил из своего бокала. — То ты обманываешь себя. Аято выдаст многозначительное «Ааа» и отопьет из своего стакана. Горло обожжёт, глаза начнут слезиться, а комната качнется, словно в усмешку. До его свободы остался ещё один сеанс — до их последней встречи и исчезновения из его жизни антрацитовых пожирающих каждое движение, каждое произнесенное слово [он точно их видит, ощущает совершенно по-иному] глаз. Но ему не легче. Ему никак. Хаотичное море по имени «Кен Канеки » затянуло его в непроглядную пучину, из которой нет способа выбраться. Можно только брыкаться, кидаться едкими комментариями, колкими фразами, уходить, громко хлопнув дверью, и заново возвращаться, чтобы понять, а что собственно происходит? — Ты не ответил на вопрос, — Десятый напомнит о себе, поставив бокал на паркет — оглушительный стук выведет Аято из задумчивости. — Думаю, это просто успокаивает меня. — Киришима ежится от этого «просто» — потому что всё чертовски сложно: от надоедливого ошейника до ебучих глаз напротив. — А ты вот зачем обратил на это внимание? Почему решил проводить эти сеансы? «Канеки» ухмыляется — и Аято сразу узнает его ответ. — Это успокаивает меня. Киришима, хмыкнув, ставит недопитый бокал на пол, встает и уходит, на прощание даже фак не показав. Его знобит от преданности в антраците и молчаливого «Спаси меня, Аято-кун».

***

На последнем сеансе Аято застает Десятого после душа — он не знает, как реагировать, а вот «Канеки» вытирает спокойно волосы, глядит в пустую стену и ждёт, когда его подопечный отомрёт. — А может стоило вообще меня встречать голым? — Только и прошипит злобно Киришима. — Может и стоило, — парень пожмет плечами, а затем безобидно спросит, — а ты не хочешь принять душ? В последние дни стоит ужасная жара. — Спасибо, откажусь, — Аято ели сдержится, чтобы не уйти прочь из этой квартиры. Его раздражает спокойствие, раздражает сарказм, насмешки и снисходительные подначки, раздражает весь такой удачливый, успешный, взрослый и сильный «Кен Канеки ». Раздражает, что он слабый, всё время бежит и спотыкается, не в силах что-либо изменить. Просто признай в его словах больше правды, чем в оставленных тобою на стенах дешевой едкой краской. — Ты спросил, почему я цепляюсь за тебя, — Десятый продолжает, как ни в чем не бывало. — Потому что запутался. Аято, я чувствую, что… хах, чувствую намного меньше и что это неправильно. А ты наоборот — слишком много через себя пропускаешь. Возможно, это судьба? Мыслящий смеётся — незлобно, истерично немного, словно не веря не единому слову или опять боясь, что мальчишка сбежит. Сколько из его слов Киришима поймёт и истолкует правильно? Половину? Треть? Одно единственное? — Зачем тогда было становиться Мыслящим? — Аято-кун, зачем ты родился в трущобах? Киришима уходит прочь, спешит выбраться из «ловушки», из пучины антрацитового моря — подальше, где можно не обращать внимания на другую правду. Где люди из Центра — твари и эгоисты. Где так легко бунтовать и протестовать одним баллончиком краски. «Канеки» ловит его у самой двери. — Увидимся, — и в глазах очередное «Спаси меня». Попытается поцеловать — мальчишеская рука остановит, ляжет ладонью на горячие губы, а во взгляде жгучей яростью проскочит «отъебись». Десятый лишь улыбнется, поцелует ладонь и, будто совсем не расстроен, помашет на прощание, сладко пропев «бай-бай, Аято-кун». А он просто выбежит, спотыкаясь, зная, что вернется, попытается спрятаться, скрыться, отдалиться от увиденного, услышанного и самое страшное понятого — потому что оно не даёт ненавидеть «Кена Канеки ». Оно затягивает всё глубже в пучину антрацитового моря.