БЕЗУМНО влюбленный!

      Попутно пугая шарахающихся прочь прохожих, от дверей ресторана я понесся дальше по улице.       Поднимался холодный ветер. Справа, у набережной, шумела вода: тяжелыми темными волнами она вгрызалась в гранит и отступала, чтобы подготовиться к следующей атаке на отшлифованный камень.       Куда может податься человек, до сих пор страдающий от огня? Ну конечно же, к воде!       Затормозивший вовремя водитель засигналил, перекрывая рев машины матом, но я все-таки перебежал через дорогу и вскочил на поребрик. В десяти шагах от меня Клаус, оперевшись на ледяной красноватый камень, вглядывался вдаль, на рябь плещущихся вод. В позе и взгляде его не было ни задумчивости, ни умиротворения: он словно выключил свое сознание, оставив тело в автономном режиме, — и в таком состоянии мне совсем не хотелось его тревожить. Но внутренний карман пиджака отвисал под тяжестью заполненных страниц, и медленно, стараясь лишний раз не шуметь подошвами об асфальт, я подошел к Клаусу и встал рядом, по правую руку. Какое-то время мы молчали, недвижимые, тонущие глазами там, где вода соединялась с темнеющим горизонтом…       — Прости за руку, — наконец нашел я в себе силы заговорить. — Я… не совсем понял, что произошло, но мне не надо было хватать тебя и делать что-то без твоего разрешения… Это было грубо и бесчувственно, а я совсем не хочу таким быть. И уж тем более с тобой…       Лицо Клауса ожило. Он повернул в мою сторону голову, и на губах проявился слабый отсвет улыбки.       — Волнуетесь за меня, Кирен? — довольно поинтересовался он.       — Порой больше, чем за самого себя, — хмуро ответил я, переводя взгляд на воду. Ее хаотичное, но в то же время вполне предсказуемое движение гипнотизировало меня. Этой двойственностью, противоречивостью она вмиг напомнила мне его…       — В этом мы взаимны, — вздохнул Клаус и едва заметно сдвинулся ко мне.       — А в чем еще? Похоже, не в откровенности точно. Ведь когда о чем-то спрашиваешь ты, я отвечаю честно и прямо, будто себе. Мои же вопросы остаются без ответа.       — Попробуйте задавать другие вопросы.       — Хорошо. — Волна внизу вновь налетела на гранит, и с громким шипением в стороны разлетелись колкие брызги. — Ты видишь то, чего нет? У тебя галлюцинации?       Зашуршал костюм Клауса, когда он выпрямился и посмотрел мне в глаза. Бездонная глубина его неповторимого взгляда затягивала меня, но из последних усилий я держался за собственные мысли.       — Да, — прогремел для меня его тихий бархатный голос.       — Значит, у тебя шизофрения? — с холодом у сердца спросил я.       — Нет, — ухмыльнулся Клаус и оперся локтями и поясницей на каменное ограждение. — Множество раз в различные годы меня проверяли: моя психика здорова, Кирен. Я асоциален и мое восприятие реальности несколько… искажено, но я не психически больной человек.       — Тогда что это? Дело не может быть в… в… в той ночи… пятнадцать лет назад, потому что ты видел огонь и до нее, правда же? Я читал про твои школьные годы. Ты… включал пожарную тревогу без видимого повода, облил кого-то водой, высыпал землю из цветочного горшка — все это ведь попытки потушить несуществующий огонь?       Очередной порыв ветра заставил темные волосы Клауса колыхаться и тем самым помешал мне увидеть его глаза…       — Вы очень умны, Кирен. Я в Вас не ошибся…       — Ответь мне.       — Вы и сами все поняли. Сформулируйте собственный вывод.       Его обращенный к дороге взор изучал с шумом проносящиеся машины, отчего мне казалось, что Клаус в этот момент не здесь, не со мной, а где-то невероятно далеко. Смотри на меня… Смотри на меня, когда я так же проницателен, так же умен, как и ты… Смотри на меня, когда я погружаюсь в твою жизнь, когда вижу хотя бы ничтожно малую часть того, как этот мир воспринимаешь ты… Смотри на меня, когда я не в состоянии отвести от тебя взгляд… Остановившись перед Клаусом, я нежно заключил его подбородок в свою ладонь и придвинулся ближе к его удивленному, встревоженному бледному лицу. Ветер волновал наши волосы и одежду, но озлобливающийся вокруг нас холод не мог сравниться с настоящей бурей, терзающей, судя по глазам Клауса, не одного меня. С неистовством барабанной дроби мое сердце вбивалось в медальон, и тяжелый пульс, наверняка, отдавался через пальцы и в кожу Клауса. А как же у него в эту минуту бьется сердце?.. Не успевая за собственным телом, я позволил взгляду метнуться к его губам, но тут же уткнулся им в асфальт; пусть думает, что это я и делал — отводил глаза, и только…       — В двенадцать лет случилось что-то, что негативно отразилось на всей твоей жизни… начало методично разрушать ее, кирпичик за кирпичиком… С двенадцати лет ты видишь огонь там, где его нет, и не можешь отличить его от пламени по-настоящему реального…       Я замолчал, потому как задыхался. Сердце сходило с ума, мои пальцы тряслись, но не хватало сил разорвать касание, отпустить подбородок Клауса, пусть я и не имел достаточно смелости, чтобы на него смотреть…       — Дальше, — повелел мужчина, и от бессилия и боли я спрятал лицо у его плеча. Медальон вдавился в мою и его грудь, соединяя нас жесткостью металла.       — Ты… не придал значения огню у камина… решил, что он — еще одна иллюзия, рожденная, чтобы мучить тебя… вернулся в свою комнату, лег в постель…       — А что же случилось дальше? — Шепот Клауса прокатился от уха по шее вниз, и, несмотря на пробирающий до костей здесь, на набережной, холод, я почувствовал жар, плавящий мою кожу, делающий одежду слишком плотной и неудобной…       — Огонь охватил весь дом… И ты выпал из окна…       — До падения…       — Я не знаю, — мотнул я головой и приник всем лицом к его шее. Я врал. Я же смотрел отрывок беседы Руперта с врачом — в офисе Уилла я детально представил пылающий Ад, из которого чудом выбрался Клаус. Но я не мог погрузиться в него вновь: не когда сжимаю спину этого человека в неловких односторонних объятиях.       — Я расскажу… — тихо произнес он, и в благодарность или в утешение я поцеловал его шею. Запах тела Клауса вскружил мне голову — я уже не мог остановиться и одаривал его поцелуями каждые несколько секунд. Рассудок сдавался пламенной страсти, как единственному спасению от ужасных картин трагического прошлого Клауса… — Я забрался под одеяло, плотно зажмурился, до белизны рук сжимая пододеяльник; мне никак не удавалось откреститься от запаха гари, преследующего меня во время каждой подобной галлюцинации: мои знания всякий раз оборачивались против меня, потому что я знал, как огонь трещит, пожирая вещи, как он пахнет, какой от него исходит жар… Не знай я всего этого, галлюцинации не были бы столь реальны, и я бы имел возможность разграничить свою патологию и реальность. Но, к сожалению, я знал… Мне никак не удавалось заснуть и тем самым прогнать пугающий мираж… Огонь тем временем добрался до моей комнаты и просочился под дверь, треща древесиной… Я не мог дышать полной грудью, списывая это на паническую атаку, а не на дым и угарный газ. Я чувствовал окружающий меня жар, будто попал в Геенну Огненную, но не верил в реальность происходящего. Даже когда вспыхнуло мое одеяло, я отрицал существование пламени, кричал от боли — и все же… Ведь раз этот пожар не плод моего больного воображения, значит, моя семья погибает вместе со мной…       — Клаус… — слезно обронил я. Если мне слышать и видеть это — такая пытка, то каково было ему?!..       — Когда сил сносить боль уже не осталось, а голос от воплей охрип, я попытался выбраться из постели, но наступил на машинку брата, потерял равновесие и вывалился в окно, разбив стекло… Я всегда говорил ему не оставлять игрушки в моей комнате и срывался на крик, когда он будто бы назло мне делал!.. А… в итоге… именно Монти спас меня — детская машинка, подумать только… — Тяжело вздохнув, Клаус поднял темные глаза к свинцовым тучам, бурлящим над нашими головами. Моя слеза скатилась по его шее к ключицам, и, печально рассмеявшись, он посмотрел на меня. — Поразительно, что Вы плачете, Кирен. Это ведь моя история, не Ваша.       — Ты действительно асоциален, раз не понимаешь таких простых вещей…       — Хм, похоже на то.       Его левая рука дотронулась до низа моей спины, ободряя и создавая подобие взаимности в наших объятиях.       — Ты… знал, что из себя представляет огонь, с двенадцати лет — это и стало началом всего?       — Не совсем. В один далеко не самый прекрасный момент я периодически начал видеть огонь, только видеть. Не чувствовал его в полной мере, словно это было призрачное пламя. А так как бóльшую часть времени я проводил в стенах школы, то и галлюцинации преследовать меня стали там. Как и любой ребенок, которому не посчастливилось бы оказаться в подобной ситуации, я реагировал эмоционально, и одноклассники быстро догадались, что я не пытаюсь сорвать уроки и не разыгрываю всех. Однако идея розыгрышей показалась привлекательной им. «Дети очень жестоки»… Иногда они на самом деле поджигали что-нибудь, чтобы понаблюдать за моей реакцией, а иногда делали вид, что что-то горит и пугались придуманного пожара — в результате я был настолько дезориентирован, что не мог разобрать, где настоящий огонь, а где мои видения; где правдивые вскрики одноклассников, а где их искусные ужимки. Но чем чаще я бывал рядом с реальным пламенем, тем больше запоминал его температуру, движение воздуха над рыжими языками, звук и запах горения того или иного материала. И тем большей реалистичностью наполнялись мои галлюцинации — либо же я додумывал, подсознательно добавлял недостающие элементы… Так уж получилось, что я внушаемый человек, а это привело к вполне ощутимой боли в случае соприкосновения с иллюзорным огнем — и я застрял меж субъективностью и объективностью окончательно и бесповоротно…       — Но разве может от внушения появляться ожог? — удивился я, бережно стягивая салфетку с его правой руки. Покрасневшая кисть выглядела болезненно, как если бы Клаус коснулся ею разогретой сковороды.       — Когда-то ученые провели эксперимент. Испытуемым говорили, что сейчас до их плеча — во благо науки! — дотронутся раскаленным металлом, всего на мгновение, чтобы, допустим, измерить выраженность боли. И просили их отвернуться, не смотреть, так как это, мол, могло повлиять на последующие замеры. Искренне верящие в то, что вот-вот их будут пытать железом, люди подчинялись, а ученые дотрагивались до них карандашом — простым, обычным карандашом. Но испытуемые вскрикивали от боли, дергались от «металла», а на их коже могло появиться покраснение различной яркости, а могли возникнуть и волдыри — у наиболее внушаемых.       — Выходит, я пытал тебя огнем… — с горечью произнес я.       — Не берите в голову, Кирен. Я на Вас не злюсь. Жизнь научила меня не обижаться по пустякам и ценить даже не очень приятный опыт как обогащающий мой внутренний мир подарок.       Подарок…       Нехотя отстранившись от Клауса — и с налетом разочарования ощутив, как его ладонь отрывается от моей спины, я достал из внутреннего кармана кожаную обложку с заметно располневшими после моих трудов страницами внутри.       — Что это? — удивленно поднял брови Клаус, когда я протянул ему книжицу.       — Ты дарил мне много всего, а я тебе… В общем, это подарок. От меня.       Его пальцы осторожно сжали книжку, точно от любого неаккуратного действия она могла превратиться в труху. Шелест открывающейся обложки ускорил биение моего сердца…       — Кто это? — спросил Клаус, и я — так же, как и он — взглянул на укутанного в одеяльце младенца.       — Это ты…       — Что?       — Это… Дорси составил целое досье на тебя, и вот все копии снимков оттуда. Я подумал, что после… той ночи у тебя не осталось фотографий… Решил, что, быть может, тебе была бы нужна материальная память… Если я ошибся, выкинь фотоальбом в воду — я не обижусь, — кисло улыбнулся я, от волнения не подымая глаз.       Бегло перелистнув все фото до последнего, Клаус замер и ласково, плавно провел подушечками пальцев по улыбающемуся лицу четырехлетнего Монти. Только сейчас я заметил машинку, торчащую из его маленького кармашка. Пусть, вероятно, это и не та игрушка, что спасла Клаусу жизнь, но сама по себе уже она — символ…       Мелкие капли дождя падали на дорогу, людей, крыши машин; на воде они порождали бесконечные круги, совершенно незаметные на фоне яростных волн. Украдкой вытерев покрасневшие глаза, Клаус поспешил укрыть драгоценные фотографии от непогоды и спрятал альбом во внутренний карман своего пиджака, поближе к сердцу.       — Мне… никогда не делали подарков, — улыбчиво поделился он. — Обычно я что-то кому-то дарю, при этом чаще всего не присутствуя лично… Так что даже не знаю, как на это реагировать.       — Скажи «Спасибо».       — Спасибо… — как на неродном языке вымолвил он.       — Рад, что тебе понравилось.       Дождь усиливался. Сплетаясь со звереющим ветром, ледяные капли иглами впивались в кожу. Моя промокшая челка липла ко лбу, на волосах Клауса же вода переливалась прозрачными бусинами, подчеркивающими блеск его глаз.       — Вы простудитесь. Идите домой, примите горячий душ.       — Хотел бы я знать, где ты живешь…       — Возможно, когда-нибудь Вы и узнаете. — Руки Клауса с нажимом прошлись по моим рукавам, согревая похолодевшую кожу. — Но не сейчас.       — Приди ко мне сегодня ночью, — неожиданно даже для самого себя выпалил я, и Клаус выпустил мои плечи. Он собирался снова окатить меня настороженностью, ткнуть носом в расстояние, разделяющее нас, но я не дал ему такого шанса: — Я сделал тебе подарок, и простого «спасибо» мне недостаточно — это же не какая-то безделушка. Так что… сегодня ночью… я буду тебя ждать.       Развернувшись к Клаусу спиной, я быстрым шагом начал удаляться от него. Затылок ныл от настойчивого чужого взгляда — или же мне лишь хотелось верить в то, что он провожает меня… Лицом я все еще чувствовал тепло его тела, помнил соблазнительный естественный запах, от которого подкашивались колени, как от пресловутого феромона. Умом я понимал, что наше до боли странное общение с Клаусом не претерпело никаких изменений. Но он открылся мне — что-то это да значит?.. Сегодняшняя ночь покажет…