БЕЗУМНО влюбленный!

      Мой ошарашенный взгляд медленно скользил вверх: от комически огромных коричневых ботинок, по желто-рыжим шароварам и свободной кофте с непропорционально длинными вспоротыми рукавами, стелющимися по полу огненным шлейфом, к плюшевому радужному цилиндру, из-под помятых полей которого выбивались искусственные синие пряди. Глядя на ярчайший пример несусветного ребячества, я хотел рассмеяться — пока клоун не позволил себе широкую улыбку. Стоило его насыщенно-алым губам растянуться, как мое сердце застыло от ужаса.       — Блять! — беззвучно выкрикнул я. — НИКОГДА НЕ УЛЫБАЙСЯ В ТАКОМ ГРИМЕ! Как ты в «кукольной» одежке получился страшнее Пеннивайза Кинга?!       Вместо ответа мой личный клоунский кошмар с театрально-жалобной миной а-ля Пьеро сжал красный шарик, венчающий его и без того длинный нос, и от сработавшей пищалки меня пробрал хохот. Я смеялся до слез, схватившись за бока через пиджак, пока слева насиловал нервы высокий визг вулканизированного латекса. Наконец, гордо задрав подбородок, Клаус протянул мне конструкцию из голубого воздушного шарика, и веселье смылось с моего лица. С жутким остервенением я лопнул его поделку ногтями; громкий хлопок потонул в гаме празднующих.       — Надувным пенисам не место на детском торжестве, — как можно серьезнее вымолвил я, внутри продолжая давиться от смеха.       — Я не умею делать жирафиков…       Из моих легких вырвался звонкий истерический смешок, и секунд на десять я прижал ладонь ко рту, чтобы хоть немного успокоиться. Краем глаза я видел, как Клаус, польщенный моим душевным подъемом, прикусил нижнюю губу, совершенно забыв о гриме, скривился и начал отплевываться, словно собака, лизнувшая вязкое арахисовое масло.       — Есть смысл спрашивать, почему клоун?..       — Конспирация, как и всегда. Было бы подозрительно, если бы я в каком-нибудь традиционном костюме проводил время среди детей.       — О да, а так ты совсем не похож на первостатейного педофила. Уф… — Я медленно сделал вдох-выдох: грудная клетка болела, как будто хохота там осталось еще на несколько дней. — Можно было подловить меня где угодно. Не обязательно было врываться именно сюда…       — Согласитесь, это было бы не так эффектно.       Изящно взмахнув рукой, спрятанной под белой тканевой перчаткой, Клаус выдернул из нагрудного кармана бумажную ромашку и всунул цветок в мои бледные пальцы. Даже от столь краткого прикосновения без прямого контакта с его кожей меня ошпарила искра.       — Неделя, — тихо произнес я — и одного слова вполне хватило, чтобы Клаус полностью понял меня.       — Этого времени Вам было достаточно, чтобы успокоиться?       — И да, и нет. Сейчас мне значительно лучше… Но мне нужно… еще недели три… а потом, возможно, еще…       Не знаю, грим ли скрывал все эмоции Клауса или же его собственная кожа; только взгляд глубоких темных глаз прожигал меня насквозь и тем самым выдавал немую ярость. Он умен… умен настолько, что почти гениален: он понял все…       Не смотри… Пожалуйста, не смотри так на меня!.. Да! Да, еб твою мать! Я хочу все закончить!.. Мне необходимо разорвать ту мысленную нить, что заставляет меня прямо сейчас радоваться одному тому факту, что ты — здесь… Я ненавижу себя за то, что все эти семь дней, не признаваясь, ждал тебя. Я ненавижу и тебя за это… Я нуждаюсь в свободе от тебя, я хочу нормальной жизни… Я хочу перестать тебя желать. И я сделаю это, пусть и не сразу… Но для этого…       — …ты должен оставить меня в покое…       Сказав вслух всего шесть слов, я был абсолютно уверен, что Клаус, все это время глядящий мне в глаза, слышал мою тираду от начала до конца…       — Я сделал все так, как Вы хотели, Кирен. Я вернул медальон.       — И понял, почему я чуть не свихнулся тогда?.. — Поджав губы с размазанным гримом, Клаус потупил взор, и я горько усмехнулся в сторону трона. — В этом-то и проблема… Ты не плохой. Не злой, не жестокий. Ты анормален — вот она, беда… Я никому раньше этого не рассказывал, потому что обычно подобное пугает, особенно если отношения не успели просуществовать долго, но…       Клаус резко поднял на меня глаза. В его темных омутах таилась жажда впитать любое мое откровение, тем более настолько личное.       — …я хочу когда-нибудь выйти замуж… Да, романтика сама по себе притягательна, но я не ищу себе парней. Мне не нужно коротать время в различных отношениях. Я ищу человека надежного, постоянного, с которым по итогу можно было бы «осесть» вместе… Я хочу двух приемных детей — не маленьких. На малышей желающие всегда найдутся. Я сам рос в детдоме, и у старшеньких меньше шансов на счастливую любящую семью… К слову, это еще одна причина, почему я выбрал профессию с таким гибким графиком работы: частенько я представляю, как забираю своих детей из школы, на машине или пешком, как они наперебой рассказывают мне о самом интересном, что увидели или услышали сегодня в классе… как вечером домой приходит мой супруг, мы вместе всей семьей ужинаем; пока дети занимаются своими делами перед сном, я и он пьем вино на диване в мерцающем свете телеэкрана, обнявшись… укладываем детей… А потом, оставшись наедине в родительской спальне, занимаемся сексом, или, если муж устал, я помогаю ему расслабиться массажем и минетом, — неловко улыбнулся я куда-то вдаль и повернул голову к Клаусу, застывшему с изумлением на размалеванном лице. — Разве такая жизнь для тебя? Это рутина, которая будет повторяться изо дня в день… Ты хоть что-нибудь услышал, кроме отрывка про минет? Судя по выражению твоего лица — нет.       — Нет, я… в смысле, да. Слышал. — Неестественно резким движением он повернулся ко мне боком, уперевшись мутным взглядом в далекое высокое окно, обрамленное голубыми портьерами. — Я понимаю, почему Вас привлекает такая фантазия…       — И?       — И? — недоуменно повторил он, взглянув на меня.       — Я ведь прав: такая жизнь не для тебя… — не то спросил, не то с твердой уверенностью заявил я. В моем голосе чувствовалось явное сожаление, но скрывать его не было смысла: Клаус и так все уже знал…       — М-м… да… — сдавленно ответил он и откашлялся в сторону, словно выплюнул туда свои истинные эмоции.       — Тогда на этом и закончим?.. Ты ведь сказал когда-то, что раньше уже гонялся с маниакальным блеском в глазах за другими людьми: я — первый мужчина, который тебя заинтересовал, но не первый человек в каком — в длинном списке?..       — Весьма.       — Ну вот… Встретишь очередную женщину, которая прикует твое внимание к себе, и будешь уже ей делать сомнительные подарки на грани сексуального домогательства. — Моя улыбка получилась вымученной, но Клаус все равно ее не видел. Рассеивающее белый яркий свет окно — вот все, что, казалось, сейчас его интересовало. — Скажешь что-нибудь?.. — с мольбой в глазах спросил я. Но Клаус молчал…       Нерешительно и осторожно я коснулся пальцами его правого плеча, однако многоцветная ткань дернулась прочь, и, не обронив ни слова, Клаус вышел за большие двустворчатые двери.       Вокруг носилась ребятня. Играла музыка, звучали смех и визги… Но в окружении разноцветных воздушных шаров я чувствовал себя как на похоронах.

***

      Стеф пропадала во взрослом зале до окончания праздника, так что все оставшееся время я присматривал за детьми — и только это не дало мне напиться. Почему, блять, мне плохо?! Я ведь этого хотел — хотел с той ночи в машине, когда понял, кто Клаус такой… Хотел отделаться от него, хотел, чтобы он ушел…       Он ушел.       Так что же я не рад?..       Когда я вышел наружу, сунув руки в карманы официальных брюк, меня нагнали шпильки Стефани. Ассистентка предложила вызвать мне такси, но с искусственной улыбкой я отказался: «Поймаю по пути». И она, попрощавшись, впорхнула в чей-то «Mercedes-Benz». Где-то на поверхности души я был даже за нее рад. А глубже — плескалось вязкое нефтяное море… Откровенно говоря, я не собирался ловить машину. Отсюда до моего дома было часа три пути пешком, но когда настолько хуево, как было мне, любая прогулка пойдет впрок… Бездумно плетясь по темнеющим улицам, я был увлечен загорающимися фонарями и шарканьем своих шагов — эти обыденные мелочи не пускали мысли о Клаусе внутрь моей головы. Ну вот, не думая о нем, о нем же и подумал…       Пока я неторопливо спускался с холма, вокруг было тихо и безлюдно. Только впереди у самого тротуара было припарковано желтое такси. Красные габаритные огни глядели на меня, как открытые глаза мертвеца; за рулем авто было пусто. Поравнявшись с задним бампером, я споткнулся о валявшийся на дороге кирпич. По холодному асфальту промелькнула чужая тень, свет погас в моих глазах, а к лицу прижалась грубая холщовая ткань. Рыпнувшись вслепую, я получил умеренный удар по печени и, потеряв равновесие, приложился виском о крышу такси. Мое медленно сползшее на тротуар тело оторвали от земли и закинули в багажник. В кромешной темноте я свез с головы мешок. Голова раскалывалась — и стала болеть только пуще, когда такси рвануло с места, увозя меня в неизвестность.