БЕЗУМНО влюбленный!

5 лет спустя…

      Остатки яростного ливня лениво омывали деревья, упругую листву и противящиеся силе притяжения соцветия. Гладкую поверхность глянцевого камня… Все это время, окруженный холодом и водяными иглами, я сидел под траурно-черным дождевиком, накинутым на голову и согнутую спину. Потоки дождя затапливали сочный газон, заливались под мои ноги, морозя их, но скрыться от стихии я не мог — такой побег мне виделся предательством и трусостью. Нет… Он, самоотверженный и верный друг, заслужил гораздо больше моих страданий, чем заработанная мной от сырости простуда…       Я буду здесь, пока не сядет солнце.       Я буду здесь, пока ты не заснешь…       В миллионный раз за три кошмарных дня на глаза с болью выступили слезы, и я попытался стереть их абсолютно мокрым рукавом, облепившим бледное запястье.       Каждый день я говорил тебе о том, как много ты для меня значишь. Но сейчас я чувствую, что и этого было мало. Каждую ночь мы делили спальню, каждое утро вместе спускались на кухню, каждый день практически в любую погоду ты сопровождал меня на пробежке, чтобы мне было не так одиноко вдали от опустевшего дома. Ты был рядом всегда… а я не сумел отплатить тебе тем же…       Я сам не был уверен, хотел ли вспоминать последний раз, когда его видел: безусловную бесконечную любовь в его темных глазах… По сердцу, точно впервые, резанул пронзительный визг тормозов, и с приглушенным воем я вцепился белесыми пальцами в щеки и лоб. Пока вовсю лил дождь, за шумовой завесой я мог позволить себе горевать громко и надрывно, пусть это мало помогало мне прийти в себя: потеря, через которую я должен был переступить, душила меня, сдавливала сердце. Я задыхался от боли внутри собственного тела, не способный хоть где-нибудь найти покой. Счастливые воспоминания обратились пыткой, но не такой чудовищной, как последние секунды его жизни, застывшие во времени в моей голове… Я все еще видел его таким, каким его встретил; под пальцами я ощущал его тепло, биение горячего сердца — вязкость расплескавшейся по асфальту крови…       — Scheiße! [Блять!] Как же я это все ненавижу!.. — бессильно выкрикнул я в сведенные вместе колени. — Да за что?!.. Ты же… ты же вот только что был со мной рядом! ПОЧЕМУ ЭТО ВСЕ ВООБЩЕ ДОЛЖНО БЫЛО ПРОИЗОЙТИ?! Я НЕ ПОНИМАЮ!.. — Не имея сил сдержаться, я ревел в холодные ладони, кусал большие пальцы, размазывал слезы по лицу. Физическая боль не помогала: эта сука всегда бесполезна, когда от психологических мучений впору на стену лезть!..       Порыв сноровистого ветра, как я наивно подумал тогда, сорвал дождевик и швырнул его на куст позади. Широкое темное полотенце обняло мое тело, его меньшой брат мягко опустился на голову, принимаясь усердно впитывать стекающие по волосам капли. Большие ладони действенно и аккуратно растирали мне плечи — все клеточки организма заполнялись теплом. Я не планировал останавливать слезы: при потерях положено плакать — как же иначе ушедшие близкие смогут узнать, насколько сильно были дороги нам; насколько наши жизни опустели без них. Но как ни старался, не мог выдавить ни слезинки — потому что больше я был не один.       — Как дети?.. — Мой тихий голос дрогнул трижды.       Постелив третье полотенце на лужайке, Руперт присел за моей спиной и, будто тяжелую реалистичную куклу, притянул меня к себе, с мокрой травы на пока еще сухую ткань. Его руки сковали мой торс — невиданным образом выдавили всю боль наружу. У сердца по-прежнему тяжелел неподъемный валун, но отчего-то теперь мне упорно казалось, что со временем он рассосется сам собой.       — Расстроены, понятное дело, — вздохнул Руп, как и я, глядя на зеркальную поверхность небольшого черного могильного камня. — Но смогли сегодня в школе играть в водное поло — значит, их раны залечиваются достаточно быстро. Чего нельзя сказать о тебе…       — Я в порядке, — неумело соврал я, и Руп в наказание сжал меня сильнее.       Я был безмерно ему благодарен: я не сумел собраться с мужеством и сделать все сам ранним утром, возложил на плечи супруга тяжелое испытание, которое Руперт — не удивительно! — смог преодолеть. Когда он вернулся в дом, перемазанный землей, с покрасневшими глазами, я во все той же топкой нерешительности наблюдал, как долго и тщательно он смывает с пальцев грязь. Практически черный водоворот в раковине как нельзя лучше передавал мое состояние. Импульсивным ударом Руп опустил кран и в давящей тишине склонился над столешницей. Длинные пряди скрывали его лицо, но я чувствовал его и так, вслепую. Стараясь не нарушать шаткое равновесие боли и выдержки в этой светлой просторной кухне, я беззвучно поднялся со стула и вышел во двор, яркий, красочный, цветущий — живой… Под кустами нежной азалии чернел маленький холмик, увенчанный полукруглым надгробием. Позолотой на английском были выведены слова:

Чарми Спокойной ночи, наш дорогой…

      Я не помню, как пересек двор и оказался на этом самом месте, с которого не сходил уже часа четыре, быть может; я потерял счет времени и слезам — ровно до этого момента: пока не вернулся Руп.       — Мне тяжело вдвойне… — судорожно выдохнул я в его горячих объятиях. По сравнению с моей ледяной после ливня кожей, тело Рупа пылало. — Я скучаю по Чарми, по этому извечно веселому добродушному псу… но переживаемая сейчас боль чуть ли не молотком вбивает мне в висок напоминание о том, что может приключиться дальше…       — Мда, после смерти Чарми я тоже начал еще больше переживать за детей…       — Блять, Руперт, ты идиот? — обернувшись, всплеснул я руками. — Как можно не понять, что я говорю конкретно о тебе? За детей я тоже волнуюсь, но они на все сто процентов здоровы, что подтверждают ежегодно врачи. Однако этого нельзя сказать о тебе. Пациент Шредингера, блять…       — Мои медосмотры ты в расчет не берешь?       — Твои медосмотры имели бы бóльший вес, если бы ты позволял обследовать голову.       — Кир, мы сотню раз уже говорили об этом: я не хочу знать. Или все хорошо, и тогда полученное знание бессмысленно, или все плохо, и в этом случае я испорчу себе и другим настроение…       — Настроение?..       — …и ты обязан уважать мою точку зрения — точно так же, как я уважаю твою.       Я знал, какой аргумент он озвучил бы дальше: Чарми не болел, но нелепый несчастный случай прервал его жизнь, полную радостей и восторга… Живя вместе с этим мужчиной, я научился слышать его мысли, с точностью угадывать его следующие шаги. Но, к сожалению, так и не выработал способность отражать меткие словесные подачи Рупа. Во многом он прав: нельзя знать наперед, сколько тебе отпущено, и его упорное избегание истины о самом себе можно понять. Но, Господи, как же я боюсь оказаться через пару лет на кладбище перед похожим могильным камнем…       — Кстати… спасибо… — всхлипнул я и вытер лицо уголком полотенца.       — За что?       — За надгробие. Я знаю, во дворах такое обычно не ставят — это же не кладбище домашних животных, где подобное норма… Но я не хотел его отдавать… не хотел, чтобы он был где-то там, далеко… не дома…       В груди забила крыльями встревоженная птица, я дрожал, почти не дыша, чтобы не разрыдаться опять! — но всего одно трепетное прикосновение Руперта утихомирило бурю внутри. Его ладонь заботливо накрыла мои глаза, я уронил затылок на его плечо и замер так, в кромешной темноте, объятый сопереживанием, поддержкой и любовью. По-семейному просто Руп целовал меня в щеку, наверняка, чувствуя соль, пропитавшую мою кожу за часы тупого бессилия.       — Дети… — слабо выдохнул я, погружаясь в сонное спокойствие. — Надо покормить…       — Сразу по возвращении я разогрел им ужин. Так что посидим здесь, пока ты не будешь готов пойти в дом.       Его размеренное дыхание захватывало меня, убаюкивало и расслабляло. Я не поднимал веки не столько из-за ладони Руперта, сколько по вине собственного желания побыть в отстранении от всего, кроме его искренней заботы. Я засыпал, овеваемый смягчившимся ветром, под редкие падения капель с листка на листок, в свежести после дождя. Сквозь сон я ронял слезы на полотенце, ведь видел его: солнечного лабрадора, вернувшегося для того, чтобы попрощаться со мной. Я обнимал Чарми и гладил его, пока золотом не вспыхнули облака. В последний раз игриво куснув мою руку, пес погнался за вертлявым перистым облачком и скрылся в луче восставшего солнца. Свет все никак не угасал, расцвечивая небосклон в лимонную ваниль. Я стоял на далекой-далекой земле, задрав голову к сиянию, которое не мог даже самую малость осмыслить. Чем дольше я внимал этому теплому зареву, тем больше утверждался в мистическом знании: небо будет гореть ради Йоргена Майера, соседа напротив, но никак не для нашей семьи…       Через полтора месяца тридцатилетнего Йоргена приковал к кровати инсульт, а еще через неделю он скончался во сне… С Рупертом мы поддерживали его жену как только могли, но, несмотря на чисто человеческое сочувствие ее ужасному горю, я испытывал нотки эгоистического облегчения, полностью уверившись в правдивости послания из своего вещего сна. Руперт будет жить долго и счастливо — со мной и детьми. И никогда нас не покинет. Как и мы его.