Ветер в голове

      Дазай знает, что такое ревность не по наслышке. Он сам испытывает ее. Такую жгучую, встающую комом посреди горла. Из-за нее становится труднее дышать, горло начинает побаливать. Зубы давят друг на друга до скрипа, превращая челюсть в жевалки. А израненную вчерашним приступом ревности душу терзают кошки, открывая только зажившие раны.       И он ведь не может ему, Чуе, сказать, что с ним происходит, когда он видит его на переменах с Рюноске, его переписку с ним же в чате класса. Не может сказать, потому что это бессмысленно. «Ты можешь не читать и не смотреть» — такой будет ответ, Осаму уверен, ведь запретить с кем-то общаться не может, не в его полномочиях да и кто такой, чтобы что-то запрещать.       И ведь даже не скажешь, что, читая что-то забавное из переписки, которую Чуя пересылает из диалога с их общим другом, невольно пускаешь слезу. Обжигающую и режущую, точно сибирские хлопья снега в лютый мороз, что-то в груди. Кто вообще придумал правило, что мужчины не плачут? Дазай тоже не знает, но не стабильно, когда накатывается на его измученную информацией голову факт о совместном походе Чуи с Рюноске в кино или на прогулку, пускает слезы. От бессилия, от ревности, сжирающей его ежеминутно, от чувства собственной ненужности.       Он чувствует себя ненужным, хотя знает, что Чуе, наверное, дорог. Дорог, но заменим. Они общаются с ним дольше, чем с треклятым Акутагавой, которого иногда хочется назвать обмудком просто так, схватить рыжего руками и ногами, прижать к себе и не отпускать. Но он лишь кидает смеющиеся смайлики или рожицы вроде «＼(￣▽￣)／», ведь Чуя делится с ним тем, что вызывает улыбку на его губах, а, значит, надо улыбнуться тоже, иначе какой он друг, верно?       Да и эта ревность принадлежит только ему, она только его демон, которого надо подкармливать, но без расписания. Накахара прекрасно знает, видимо, когда демон начинает испытывать голод, ведь присылает ему очередной отрывок из переписки, просто рассказывает что-то, что было у них с Рюноске, говорит о том, что они в скором времени поедут на какой-то фест. Или же на совместной прогулке припоминает что-то из книги, которую читали они с Акутагавой.       Тогда Чуя не догадывается, что Дазая разрывает изнутри, что он много раз моргает, чтобы слезы не полились вновь, закусывает щеку изнутри и после выдавливает на лицо улыбку, жалея, что однажды познакомился с ним, привязался, как бродячая псина к человеку, который однажды ее покормил и пустил в дом погреться.       Дазай не знает, что сделать с собой. Его нервные клетки перестали быть такими устойчивыми, он срывается на брата, который сказал или спросил что-то дважды. Он честно пытался понять, почему Рюноске и все то, что делает с ним Чуя вместе, так его раздражает. Ведь с другими такого нет, общайся Накахара с кем-то еще — ноль реакции, а тут…       Он общается с Акутагавой, но другом его не назовет. С ним интересно, да, стоит признать. И Осаму не против, чтобы Чуя общался с ними одинаково, одинаково восполнял видимые одним Дазаем весы своим вниманием, а не переполнял чашу Рюноске, забывая о нем.       Иногда хочется написать ему, высказать все, но тогда все будет только хуже. Он знает. У Чуи же взрывной характер, он может не так понять, ведь пишущий о своей ревности Дазай не будет контролировать свой поток слов, лишь потом перечитывая и понимая, где надо было сказать по-другому.       Слова Чуи иногда ранят. Его серьезность не расценивается, как серьезность, принимается за шутку, ведь в основном они общаются в чате. Разные классы, разная дорога домой. А в чате Осаму шутит, больше смеется и выглядит намного радостнее, чем есть. Где надо станет серьезным, ведь это нужно для достижения комического эффекта, где-то будет вести себя, как придурок, пишущий без знаков препинания и совершающий тупые ошибки.       Взгляд падает на часы. Час ночи. Надо бы пожелать Чуе сладких снов и лечь спать. А завтра опять ждать, когда тот зайдет в сеть.