You want more than flowers

      Жгучую боль, будто сквозь кожу что-то собирается прорвать себе путь на свободу, Финеас Тейлор Барнум почувствовал ещё в детстве. Жгло всю спину и совсем немного на запястьях, словно их стягивали верёвками и нещадно тёрли. Он не смел спрашивать, почему после того, как ему исполнилось десять лет, так больно бывает в любой момент, который нельзя предугадать, поэтому ничего не знал про родственную душу до совершеннолетия.       В доме Халлет, где жила прекрасная девочка, что полюбилась Финеасу с их самой первой насмешливой выходки, наказание плетьми или любые другие физические методы воспитания дочери не применялись. Ничего нельзя было знать наверняка о том, что происходило за стенами особняка, когда Черити отправили в исправительный пансион. До того момента, когда она не прислала письмо из пансиона, где мельком сказала, что такое произошло с ней самой. Молодой Финеас сразу же списал свою боль на это, принял «терновый венец» связи с родственной душой, но рассказывать об этом никому не стал.       Молодой Финеас даже не обратил внимание, или пытался не обращать внимания, на то, что по словам девушки, её отходили только линейкой по запястьям за неудачно сыгранную ноту на фортепиано. Не обратил внимания он и на то, что этого больше не происходило, так как Халлет-старший разобрался с несправедливым наказанием дочки сразу же, применив все свои связи.       Боль, ставшая уже привычной через пару лет, разливалась жаром по спине так же остро, но всё-таки реже, когда мальчику исполнилось пятнадцать.       Он окончательно решил, что от Черити Халлет не уйдёт никогда в жизни, даже если вдруг, совсем нечаянно, не окажется её родственной душой. Все размышления о такой трагедии он всегда загонял поглубже в дебри собственного мозга.       Во всём мире люди разделились на разные лагеря относительно нового мироустройства и распределения родственных душ. Кто-то уважал, что природа вот так распорядилась и предопределила судьбы миллионов. Кто-то ненавидел это, когда вдруг понимал, что ему было не суждено увидеть соулмейта или это приносило обществу дикое неудобство. Люди не собирались просто так брать и отказываться от своих принципов, от ненависти к однополым парам или большой разнице в возрасте. Никто не учитывал, что боль заканчивалась, если соулмейтам просто быть рядом друг с другом и взаимно признать чувства, которые уже можно осознавать с десяти лет и даже рассказывать. Природа, если это конечно была её задумка, а не идея злобного мага, не подталкивала таких соулмейтов к соитию или поцелуям. Она всего лишь требовала равновесия в мире людей, который был наполнен хаосом и злом, которые зачастую сами люди и порождали.       Вот и Филипп, узнав о таком явлении, с семи лет боялся, что ему попался кто-то «слишком не его», не родной и не нужный, как у матери с отцом. Так рано узнать о соулмейтах ему пришлось из-за Карлайлов-старших, что постоянно беспокоились за свой статус и сами страдали головными болями на протяжении всей жизни. Они как раз были жертвой старомодного явления «терпимости». Когда люди скрывали, что не являются соулмейтами и сохраняли свой брак ради будущего. Не было понятно, почему в таком случае дети всё равно рождались здоровыми и не страдали какими-то отклонениями. Может быть, просто не довелось зарегистрировать такие случаи, потому что информация доходила с большим опозданием.       Пришлось убеждать себя в том, что любой исход можно повернуть в пользу своему роду и статусу. Забывая о пользе себе самому и о чувстве, что он мог бы встретить свою пару по-настоящему. Он убедился в этом почти до конца, но после десятилетия у него начались боли. Пусть сначала они были не такие сильные, но чем старше становился мальчик, тем сильнее начинали болеть мышцы рук и ног по вечерам, иногда до темноты в глазах заламывало все кости в теле, пару раз он будто разбил себе нос. Видимо девушка, а Филипп старался верить, что это должна была быть именно его будущая невеста, была не в лучшем положении и очень много работала. Или подвергалась побоям, Филипп не мог понять, что конкретно могло происходить в такие моменты.       Когда он стал постарше, после двенадцати лет при особенно сильных приступах отец приходил в ярость, говоря, что мужчины так себя не ведут, что он должен стискивать зубы и всё терпеть, поэтому разбавлял боль по всему телу ещё и, настоящей по его мнению, болью от ударов розгами. Филлипу казалось, что физически он уже раздроблен до порошка, что не доживет и до тридцати лет, что всю жизнь он проведёт в бесконечных муках, но всё равно старательно закрывался от правды, не искал родственную душу и не хотел встречать её никогда. Потому что вряд ли девушка, столько работающая, будет ему подстать.       После совершеннолетия он точно знал, что это такие за боли и во что они должны будут превратиться, поэтому радовался, что находится со своей «избранной» душой не в одном городе. Радость освещала его жизнь до тех пор, пока его родители, обучив сына в прекраснейших университетах, не решили пристроить его драматургом к одному театру по знакомству в Нью-Йорке, а самим остаться жить рядом. С этого времени их боли, почему-то, успокоились, а у их сына всё стало только ещё хуже. Он не нашёл способа лучше, чем принимать настойку опиума для того, чтобы обезболить приступы полного помутнения сознания перед важными выступлениями в Манхеттене, к которым нужно было долго готовиться. Ночью боль прекращалась. Пришлось перебивать боль наркотиком в тайне ото всех. Он ждал, что жизнь закончится в двадцать пять.       Отмечая очередной день рождения своей дочери, Барнум размышлял, что возможно, его детские страхи оправдывались. Боли Черити не прекращались по разу в месяц, а вот мужчину уже почти ничего не тревожило после рождения первенца. В том году один из гуманитарных университетов, как и в любой другой год, произвёл очередной выпуск учащихся.       Подводя итоги праздника, он спросил всех дочерей, чего же они, его любимые и милые девочки, хотят. Ему было одновременно и стыдно и так прекрасно осознавать, что он загадывает то, что слегка не было связано с его семейным счастьем. Да, он думал о том, что хочет лучшего для своих детей и прекрасной жены. Но, почему-то, покупая здание для своего будущего цирка, где он сможет собрать изгнанных, Финеас не волновался вовсе, наоборот даже один раз подумал, что его родственная душа будет точно какой-то особенной, а Черити его поймёт. Впереди он видел только счастливую и светлую жизнь, в которой он как минимум поможет своей любимой жене и детям.       Молоденькие артистки вились вокруг Филиппа стайками, поэтому больше он любил ставить пьесы для детей. Все эти девушки, не понимая своего места и забывая о такой важности, как родственная душа, хотели только физического нахождения рядом. Как правило, их не мучили боли. Однако, как бы он не бежал от истины, ему приходилось встречать несчастные случаи, которые делали людей счастливцами.       Он помнил, как в старом театре, где они выбрали зал буквально для пяти минут репетиций, танцовщица неудачно наступила на осколок стекла от треснувшей лампочки. На другом конце зала, в этот же момент, раздался приглушенный крик другой девушки и её поспешно подвели к окну, где свет солнца лился аккуратно и нежно. Именно Карлайл, стоящий посередине на коленях между двумя танцовщицами, разглядел, что в том участке кожи, где у первой стекала кровь, у второй сквозь кожу прорывались яркие розовые цветы неизвестного вида, которого точно не было в этих краях. Первая танцовщица, которой уже сняли пуанты и осматривали ногу, ахнула, прижав руку ко рту и долго-долго смотря в глаза второй девушке. Чуть позже она сказала, что в детстве жила на каких-то дальних южных плантациях и собирала со своим отцом эти цветы.       Карлайл был в стороне от этого, наблюдая, не вмешиваясь. Он точно знал, что происходит на его глазах, и не хотел приближаться к этому торжеству и близко, но вскоре пришлось подойти и помочь убрать цветок. Соулмейту было достаточно коснуться цветка и тот исчезал, обещая больше не появляться. Все присутствующие, будучи несмышлёнными, были шокированы. Родственные души — две девушки?       Вернувшись к постановкам после долгого отпуска, Филипп услышал, что они уехали жить к отцу одной из девушек в горы, чтобы не мешать светскому обществу. Недоумение, страх и счастье внутри двух пар глаз, светящиеся радостью девушки, благодарность за распорядившуюся судьбу, бесконечные лепетания — всё это никогда не забудется драматургу с той самой репетиции. Зависть скребла где-то под сердцем. Физическая боль уходила.       При новом наборе девочек он должен был им поведать сюжет и раскрыть смысл пьесы, так как до этого обучали их другие балетные учителя. Потребовалось пару часов, чтобы объяснить, какие лёгкие должны будут быть жесты и улыбки, а так же поставить начало танцев. За эти пару часов Филиппу, будто, стало тяжелее дышать.       После завершения маленьких танцовщиц обязательно забирали родители и в этот пришлось задержаться, чтобы воспитательница собрала всех детей. Его сильно мутило, но он просидел ещё пару лишних минут с детьми, когда наконец пришла его помощница. Детей забирали родители, тётушки или хлопотливые бабушки, улыбаясь и благодаря Филиппа за возможность выступать в таком театре. Пропустив с десяток таких благодарностей мимо ушей, мужчина не без помощи своей помощницы поднялся к себе.       Он пытался отдышаться, горло будто сдавило он почувствовал привкус зелени на языке, за окном отъезжали несколько карет. Такого ещё с ним ни разу не было, он усмехнулся промелькнувшей мысли, что его соулмейтом может стать маленькая девочка, но был уверен — уж с ним так жестоко природа не смеет пошутить. Когда все ученицы покинули здание, дышать стало легче.

      ‎Идеи будущего шоумена оказались очень плодотворными. Финеас был доволен, что так много необычных людей предстало обществу и даже ему в новом свете. Он нашёл одну пару соулмейтов, у которой не появлялись цветы, а были такие же открытые раны, превратившиеся в безобразные шрамы. Он также помог, благодаря своим шоу, найтись ещё двум парам, отчего на душе становилось теплее — надежда жила внутри, трепыхалась неровным пламенем свечи. Он открыто шёл навстречу неизвестному будущему и не боялся сложностей в распространении информации о его предпринимательской идее, новых знакомств и активно искал финансирование.       Наконец-то, его маленькая дочка выступала на сцене.       Аккуратная, нежная, будто сотканная из слабого света звёзд в ночном небе, она была слишком милой и словно совсем не его дочь, а настоящий ангел. Вся нежность была только в его девочках, в то время как он сам покрылся невидимым твёрдым панцирем с годами угасающей надеждой внутри.       — Дорогая, кто этот молодой человек? — спросил он у жены, скользя взглядом по одному из присутствующих в зале после выступления дочери.       Имя и фамилия его отозвались какой-то лёгкой болью на спине и запястьях, он неосознанно сжал руку в кулаке и тут же решил, что должен познакомиться с этим человеком. Фамилия была ему знакома, да и в любом случае, он может стать неплохим партнёром в финансах да и просто одним звеном в цепи рукопожатий…       Филипп моментально выпустил свой бокал из рук, этот звон стекла был не первым и не последним за вечер, так что не привлёк много внимания, лишь разговоры окружающего его кольца людей стихли.       Жгучая боль из детства пронзила иглой его руку, Филипп торопился покинуть толпу, извиняясь перед незнакомыми серыми лицами. Он как никогда ясно почувствовал присутствие той самой родной души, и неожиданная тошнота от ужаса, подкатила к горлу. Белая манжета окрасилась алым и он на бегу столкнул какую-то особу в пышном розовом платье. Филипп, поспешно просит прощения, чем приводит возмущённую девушку в шок от вида крови.       Финеас отвлекается чтобы найти взглядом свою дочь и не замечает, куда пропадает объект его прежнего наблюдения. Рука дрожит, капля шампанского проливается куда-то под ноги. Его жена прищуривается, изучая лицо своего мужа, но тот остаётся спокоен, только слегка удивляется и облизывает нижнюю губу языком, на котором, кажется, есть капля крови. Она решает, что ей всего лишь кажется, и отдаёт жалостливый комментарий по поводу молодого человека и тому, что знакомству их не суждено произойти.       — Не сегодня, так в следующий день. Давай лучше порадуемся за наше маленькое чудо, — и он ровно улыбается, когда видит дочь, бегущую к ним навстречу.