You want more than flowers

      Знакомство произошло быстрее, чем ожидалось.              Уходя с вечернего приёма, семья спускалась по лестнице к своей карете Финеас издалека увидел беглеца и решил не терять времени даром, попросив Черити с дочками ехать домой. Филипп отпил алкоголь из фляги и был будто бы совершенно не удивлён, когда к нему подошёл незнакомый крепкий мужчина, выше его на голову, почтительно снимая цилиндр темного изумрудного оттенка. ‎      "Похоже, не одному мне в этом мире сейчас так плохо", — пронеслось в его мыслях.       — Вы, должно быть... — Филипп неловко замешкался, понимая, что не знает этого учтивого джентльмена.       — Финеас Барнум, может быть, вам приходилось слышать? Это моя жена посоветовала узнать вас поближе. Что с вами произошло около получаса назад, вы как сквозь землю провалились — ряд вопросов повалился, как град из пушки, шоумен пододвинулся ещё ближе, подхватывая выпадающий из чужих пальцев предмет и второй рукой неловко хлопая нового знакомого по плечу.       Невозможно было поверить, что всё происходило именно так, как он чувствовал, но Филипп понял, что его руки свело судорогой боли. Как в детстве. Пальцы затряслись, фляжка выскочила в чужие руки. Пришлось благодарно, но измученно улыбнуться. От похлопывания по плечу стало теплее. Или от разливающегося по телу эффекта опьянения.       — Извините меня, но я сам не понимаю, что со мной происходит. Весь день какие-то фантомные боли, — Филипп горько усмехнулся, закрывая глаза и прижимаясь спиной к перилам. Стало легче. Мужчина рядом внимательно слушал каждое слово и это было привычно, потому что любой хотел бы познакомиться с человеком с такой фамилией, как у него. Скорее, с его родителями.       — Может нам продолжить разговор в более непринужденной обстановке? Да и вполне вероятно, вы всего лишь простудились, — спокойным голосом проговорил Финеас, стараясь улыбаться как можно мягче. Пальцы рук едва ощутимо покалывало.       «Бедный юноша, как же некстати его здоровье расстроилось», — мысли скользили легко и беззаботно, радость, и так присущая Финеасу в обычных знакомствах, сейчас чувствовалась особенно тепло.       Они обменялись взглядами, у одного - неуверенный, а у другого читалось, что он предвкушает интересный вечер и разговор и даже рад наконец-то оторваться от семейных переживаний. Решено было отправиться в хороший, открытый в столь позднее бар, находившийся неподалёку.       — Так значит, ты ставишь пьесы в этом театре? — расспрашивая, Финеас сам не заметил как стал обращаться к собеседнику на "ты" и нащупывал устойчивую почву, чтобы потом сыграть на этом, посадить ростки для выгодного сотрудничества, для того, чтобы эта встреча не оказалась последней.       ‎— Да, иногда и пишу их сам. Довольно плохо, правда? Простите, что вам пришлось видеть весь этот бред для детей, бывает и лучше, просто в этот раз я совсем был плох, — Карлайл горько усмехается, опрокидывает стопку и в его словах очевидно сквозит отчаяние человека, которого одолевают неуправляемые негативные мысли, которые всегда таковы насчёт творчества у раба искусства.       Финеас хмурится. Ему не нравится такая оценка постановки, в которой играла его собственная дочь, но почему-то принимает такую самокритику и решает подбодрить собеседника. Выпитый алкоголь, должно быть, слегка ударяет в голову и ему. Мужчина пальцами подзывает бармена и просит его не слушать всё, что они, единственные посетители заведения, будут обсуждать, а так же просит налить ещё несколько шотов. Филипп совершенно ничего не понимает, смешно хмурит брови, но не противится своему энергичному собутыльнику.       — Не думал ли ты сбежать? — внезапно, но как бы между делом, спрашивает Финеас.       — Зачем? Мистер Барнум, становиться ещё одним уродом в вашем цирке я не хочу, — молодой писатель дёргает воротник рубашки, потому что становится душно всё от тех же мыслей в воспалённом мозгу. Пора бы и на рабочее место вернуться, отоспаться, пока у него не начались боли. — Я вполне доволен своей жизнью.       «А выглядишь, будто съел лимон», — единственное, что думает мужчина постарше.       Вдруг Барнум надевает цилиндр, пару раз хлопнув по столу, встаёт и начинает говорить такие вещи, от которых молодой человек внезапно позволяет себе поперхнуться в удивлении:       — Всю жизнь мы ищем своё. Я вот тоже далеко не сразу понял, где моё место. От этого люди и мучаются, даже я, поверьте, не смейтесь, Филипп, не до конца доволен своей жизнью, — выгнутая одна бровь на лице собеседника означала, что у него нет оснований верить таким заявлениям, поэтому, Барнум ляпает наобум, снова переходя на фамильярное "вы". — Вот ответьте мне, мистер Карлайл, как у вас обстоят дела с родственной душой?       Филипп конечно же, делает вид. что его не задел данный вопрос. Поэтому, после того, как он позволил себе поперхнуться, вытирает губы манжетой и выпивает шот, отбивая стеклом по барной стойке. Ни с кем он не обсуждал такие мысли, кроме своего собственного дневника, где он записывает пьесы, посвящённые счастью или тяжкому горю соулмейтов. Он никогда не опубликует их, потому что это — личное. Вот так, сразу начинать обсуждать личную тему? С ровного места? Безумец, а казался довольно деловым и почтительным мужчиной, хоть и со странностями и излишним позитивом, который не присущ сдержанным горожанам.       — Сэр, я не люблю об этом говорить, — Филипп хотел было подняться с места и на этом закончить нелепый разговор, но виновник неловкой ситуации снова слегка похлопал его по плечу и движением попросил остаться, когда подошёл бармен и продолжил натирать бокалы.       Подмечая недовольство, Финеас продолжил:       — Никогда не хотелось вырваться из этих границ? — он только и делал, что говорил, ходил из стороны в сторону, снимал и надевал цилиндр, не разрывая зрительного контакта и улыбаясь, как настоящий актёр драматического театра. — Какой из вас драматург без вдохновения, без новых ощущений? На одном месте много не увидишь, садитесь в карету и переезжайте в другие земли. Меняйте свой формат произведений, повествования на сцене, подхода к жизни, в конце концов.       — Я не хочу слушать такие нравоучения. Я достаточно увидел в своей жизни, чтобы накопить собственный опыт, — резко ответил Филипп, опрокидывая в себя ещё шот и скрещивая руки на груди. На этом должна быть поставлена точка их знакомства, Филиппу не очень нравится, куда ведёт этот разговор, так как тема щепетильна и шатка. Барнум только шире улыбается, снимая цилиндр и прокатывая его в руках.       Карлайл с некоторым раздражением говорит, глядя безукоризненному оппоненту прямо в глаза, пока тот с уверенной улыбкой покачивает стул одной ногой, переглядываясь с барменом за стойкой.       — Понимаю, чего Вы хотите, но не хочу становиться посмешищем. Меня и так всё устраивает, — молодой драматург ловит себя на том, что такие выходки его не раздражают слишком сильно и на том, что он улыбается уголками губ. Ему приходится снова постараться насупиться, потому что он уверен — хорошо ему только лишь от алкоголя.       — Тогда оставайся в своём хрустальном колпаке, розочка, — Финеас откровенно смеётся и уже не стесняется совершенно ничего. Он сидит напротив, раскрасневшийся, подперев голову рукой и сдвинув цилиндр на брови, из-за чего причёска совершенно растрепалась, бармен тоже ждёт ответ на такую дерзость и теперь направляет свой взгляд на клиента помоложе.       Такой фразой Филипп и вправду остаётся обескуражен, но почему-то, не хочет сдавать позиции и просто так дать уйти этому человеку победителем. Поэтому вдогонку драматург небрежно спрашивает, будто бы совершенно не чувствуя любопытства и тоже возвращаясь на лёгкое "ты":       — Я слышал о твоём шоу, в нём что-то есть. Удивляет открытость и готовность людей поделиться своими переживаниями, личной историей, например, тяжёлым прошлым... но выставлять родные связи на публику — сумасшествие. Я был уверен в этом ещё с самого детства, — в горле появляется ком.              Шоумен как будто совершенно не думает над тем, что говорит, потому что ответ не заставляет себя ждать:       — Сумасшествие — остаться несчастливым, думая, что удача подкинет тебе твоё счастье прямо в руки, пока ты закрываешься от неё, — от улыбки нет и следа. Осталось только ощущение боли на кончике языка от того, что вовремя не успел его прикусить и заткнуться.       — Я думаю, что мне пора идти, — Филипп смотрит на заговорщика пару секунд, как будто медлит, а потом выплёвывает эту фразу, оставляет деньги на барной стойке, стремительно встаёт со стула и уходит. Внезапное ощущение удушья, подкатывающее к горлу и горечь от того, позволил разговаривать о таком с незнакомцем.       «Был бы девушкой — дал бы ему пощёчину…» мелькает в голове мысль, и Филипп даже горько усмехается ей, когда оказывается на улице. Адреналин от чужой наглости спадает быстро и румянец сходит с щёк сразу, как только он видит знакомую карету перед глазами. Ему страшно и неприятно. Липко. Тёплый свет бара за спиной растворяется в холодной темноте кареты.