green on his knees.

«Мам, я очень устал, — простонал маленький мальчик в клетчатой рубашке и синих брючках. — И мои ноги так болят!» «Гарри, присядь на диван», — Энн устала не меньше него и тяжко вздохнула. Она попыталась успокоить хнычущего сына, который схватился за свои икры, предложив ему провести сегодняшний день в кровати за просмотром мультфильмов, а поход в парк аттракционов (его любимый — колесо обозрения, где они с мамой могли есть сахарную вату, пока мир потихонечку проплывал мимо) отложить. С самого утра женщина слышит лишь хныканье Гарри, постукивание ножа о разделочную доску, глупые диалоги из транслирующихся по телевидению сериалов и шум проезжающих мимо окон машин. Причем первое из этого списка заглушало всё остальное. По описанию боли «в меня будто бы иглы вонзают!» и «тянет» она понимала, что у сына, скорее всего, болят мышцы ног. Утром она говорит ему о зарядке: «Дорогой, тебе нужно сделать пару упражнений, чтобы боль немного успокоилась». Тогда мальчик издает показушные стоны и громкие вздохи, чтобы показать то, как ему это не нужно и не хочется делать. Но он всё же следует указаниям под строгим взглядом матери, встает в позу: расставляет ноги по ширине плеч. Он неловко под диктовку и счёт Энн выполняет по два-три упражнения на руки и туловище, плавно переходя к ногам, где заключалась вся проблема (болел и пресс, но эта боль меркла по сравнению с той). На втором приседании Гарри сбивается. Вся «зарядка» выходила неаккуратной и смешной, как у самого обычного ребенка, неподготовленного к такому. На упражнении ног он устает, а эта режущая боль заставляет его капризничать и закатить раздраженной маме истерику со словами «Я больше так не могу, больно!». Гарри был неспортивным ребенком (отдавал предпочтения рисованию и книжкам), его вовсе не интересовали занятия физкультурой. И, соответственно, ни на какие секции мальчик не ходит. А гулять так, чтобы на следующий день слёзы в глазах стояли, он не мог. Энн эти мысли настораживали, ей не хотелось приходить к единственному наиболее вероятному выводу, вспоминив то, что она пережила и переживает это до сих пор. — Гарри, вчера, когда мы с тобой шли из магазина, после покупки пирожных, ты почувствовал, что тебе стало тяжело дышать и ноги начали так же болеть, — начала Энн, а мальчик отвлекся от ковыряния бусинок на подушке, что лежала на конце дивана. — Ты не заметил тогда что-то или кого-то странного? Гарри немного склонил голову вниз и продолжил мучить пришитые шарики к ткани. Он подождал пару секунд, подумав, затем любопытно переспросил у мамы, что она имеет ввиду. — Кто-то из ребят привлёк твое внимание? Может это произошло, когда мы проходили небольшое поле, где мальчики играли с мячом, или на детской площадке, — Большие детские глаза сверкнули, но мальчик поспешил спрятать их, опуская голову еще ниже и утыкаясь в подушку. Женщина заметила то, как ее сын по-детски мило, но смутился. — Ты можешь доверить мне это, милый, — мягко произнесла женщина и присела рядом с сыном, заглядывая ему в личико. Он так же посмотрел в уставшие глаза своей матери, а когда заметил на ее губах тёплую улыбку, выражающую спокойствие и доброту, то кивнул несколько раз, соглашаясь рассказать. — Там стоял мальчик. Сначала он смотрел на меня, а потом я тоже посмотрел на него. Волосы на его голове были растрепаны, а ноги грязные и в царапинах, — его маленькие пальчики начали оттягивать бусины немного более нервно, чем до всего этого диалога с Энн. — Наверное, потому что у них была игра. И он смотрел на меня, прям в глаза, а потом отвернулся, убежал за мячом. Больше мы с ним и ни с кем другим не виделись. Женщина приятнула сына поближе, укладывая его к себе на колени и приобнимая. Энн успокаивающе перебирала волосы Гарри и массировала кожу головы, а он боролся с тянущей болью в ногах.

***

Гарри семнадцать и на завтрак перед учебным днём у него всегда горячие тосты и ароматный кофе с молоком. Он не расчесывает свои отросшие кудри с начала дня, вместо этого он тратит время на чирканье зажигалкой и высовыванием своего туловища из окна своей спальни, наблюдая за людьми, которые проходили мимо его дома, словно ему было интересно, куда идёт хилый старик в бежевой федоре или низкая полная женщина в бордовом бархатном костюме с поясочком. Иногда он придумывал глупые игры с курением и идущими по своим делам людьми: «Если он свернёт налево, то я выкуриваю еще одну сигарету. Или две». Возвращался в комнату и вместе с прохладным потоком воздуха приволокал мерзкий запах, оставшийся в узлах на голове и на кончиках пальцев. Возможно поэтому в его комнате стоял автоматический освежитель воздуха, распыляющий цитрусовый запах по комнате в персиковых тонах. В школе Гарри не был в компании хороших ребят, но и за столом «неудачников» в кафетерии он не перекусывал. Он был где-то между, выявил систему выживания в старшей школе и для себя решил оставаться в стороне, не присоединяясь ни к каким стайкам, но дружелюбно улыбаться каждому, с кем встречаешься взглядом. Ему удавалось отпускать тупые шутки и играть на спор, выполняя безумные поступки со школьной командой по футболу и, в то же время, поддерживать довольно увлекательный диалог о комиксах и компьютерных играх с «задротами». Так он был на нейтральной стороне. Так он с мальчиком по имени Зейн, который был из серии «оторвы» и мучился от тупых болей по всему телу, в четырнадцать лет на уже прокуренной (должно быть, матерью или отцом мальчика) кухне Зейна впервые попробовал курить. Он чувствовал себя тем еще оторвой со сдавленной грудью, затрудненным дыханием, а теперь еще и портящимися лёгкими. Итак, быстро скуривая по пачке сигарет в неделю, он переводил на себя все те мерзкие картинки, которые печатают на никотиновых пачках и не особо заботился о том, что Энн, проходя мимо его комнаты, улавливала запах перегара, но ничего не говорила. Её взгляд, наверное, как обычно потух, уставшее лицо в морщинах выражало разочарование, а губы были бы поджаты, но всё равно словно двигались, выдавая ровным, тихим голосом слова: «Твой отец убивал себя таким же способом. Потрудись вспомнить о нём». И он вспоминает. Поэтому вышвыривает в окно не потухший окурок, который делает обороты в воздухе и приземляется на сырой земле под листьями густых кустов, благо не в горшки цветов, стоящих на выступе окна кухни. Однажды он уже поучаствовал в гонках со своей матерью (которая вообще-то не знала об этом соревновании): кто быстрее доберется до цветущих пышных роз, пускай и преследуя абсолютно две разные цели. Гарри живо перебирает ногами, спускаясь по лестнице, по которой он, будучи маленьким ребёнком, скатывался вниз, словно на очень бугристой горке, отбивая себе всё. Парень заглядывает на кухню, чтобы увидеть стоящую у того самого подоконника мать и сообщить ей, что он выходит из дома прогуляться. Он замечает, что Энн снова капается с этими дерзкими растениями, протирает им лепестки от пыли, которой никогда там быть не могло, ведь все растения в доме Стайлсов находятся под присмотром и хорошим уходом женщины. Натыкаясь на что-то острое, маленькое, вроде шипа розы, люди вскрикивают и даже подскакивают, сразу запихивая пораненый палец себе в рот еще несколько минут мыча от боли. С губ Энн, одновременно с алой бусиной из кончика пальца, слетело только тихое и мягкое «ох». Затем слабая улыбка и смешок, заставивший Гарри сжать челюсть, быстро заморгать и, схватив куртку, вылететь из дома, громко хлопнув дверью. На улице пахло мокрым асфальтом и металлом, именно так чувствовалась обида. Гарри не кутается в куртку несмотря на холодный ветер и влажность, он оставляет ее крепко сжатой в руке, ведь, казалось, так каким-то образом становилось проще — заставлять себя переносить даже маленькие препятствия, чтобы доказать самому себе о своей стойкости и решительности. С матерью так приходилось делать постоянно. Стайлс знал, произошло то, что должно было произойти, из-за чего Энн сломалась. Во второй раз. Это не была его вина, но он винил и разбирал себя по частям каждое утро и вечер, всегда, когда находился дома под опекой матери. Гарри пинает камушек, и подошва кед проезжает по бетону с характерным звуком, стираясь. Глаза щиплет, мальчик хмурится и ускоряет шаг по надоевшей тротуарной дорожке, в ямах которой образовались небольшие лужицы от недавнего дождя, принесшего свежесть. Казалось, дождь снова вот-вот начнется, потому как серые облака всё не хотели расходиться и напряжённо, с угрозой выжидали чего-то. Отец ушёл. Также, как ощущения Энн о том, что она жива. И осознание этого податкливало женщину на поступки, свидетелем которых оказывался Гарри. Он думает, было ли такое раньше, затем понимает, что, нет, до того как ему исполнилось восемь — ничего не было. Гарри быстрым шагом идет ещё минут пять до назначенной цели — детской площадки с футбольным полем, а после замедляется и осторожно проходит выкрашенные в новый и свежий цвет различные качели. Осторожно, потому что ему всё еще страшно. Идёт дальше и останаливается на «футбольном поле», если пыльный, небольшой голый участочек для маленьких детей можно было так назвать. Стайлс присаживается на неподалеку стояющую лавку и чувствует, как джинсы намокли от оставшейся лужи дождя, впитывая ее в себя. Он раздражённо вздыхает и немного ёрзает, а затем расслабляется и скланивается, расставляя локти себе на колени, а ладонями придерживая свою голову. Ветер задувает под мятую, неплотную футболку, и кожа покрывается мурашками. Мерзко, холодно, но Гарри всё ещё не собирается надевать куртку, которая находится на его коленях. Глупо думать, что таким образом получится потушить внутри себя целый пожар. Гарри окидывает взглядом площадку, а в груди всё ноет, скребёт при виде мелких камушков и пыльной дорожки, где обычно бегают наглые дети, пасуя мяч и выкрикивая имена друг друга, иногда прерываясь на глупые шутки и смех. Он вспоминает (или, скорее, дополняет кусочки воспоминаний) расцарапанные, измазанные в грязи колени и вздымающуюся грудь, стоящего против лучшей солнца, мальчика. И следом в голову лезут воспоминания о том, как он, будучи ребенком (впрочем, такое происходит и сейчас), рыдает, когда его соулмейт тянул мыщцы или подворачивал ноги, да хоть просто падал и повреждал кожу локтей, ног. Без разницы, Гарри чувствовал и чувствует всё. Парень роется в кармане куртки и находит помятую пачку сигарет вместе с полупустой зажигалкой.

***

«Yorkshire» «Doncaster Rovers»

— Футбол, чувак, это так по-мужски, мы должны пойти! Сонный Гарри потирает глаза и затем выхватывает сорванную со школьной доски объявлений бумажку, которой очень активно трясли перед его лицом. Он смотрит на слова «футбольный» и «матч», а затем лениво переводит взгляд на возбужденного Найла с горящими глазами и сжатыми кулачками. О, серьезно? Не то, чтобы Гарри был против, нет. Стайлс был двумя руками за, ибо, во-первых, он вполне может отыскать своего соулмейта среди бегающих парней в цветной форме либо среди орущих людей на трибунах. Во-вторых, проводить лишний раз время дома с матерью при возможности выбраться куда-то его не очень впечатляло. И в-третьих, Найл. — Найл, — выдыхает Гарри. — Объяснись. Блондин цыкает и с улыбкой закатывает глаза: — Футбольный матч между двумя школами, а после этого по традиции дом полный обдолбанных подростков. Что объяснять? — вскидывает руками Найл и изгибает правую бровь. Все слишком очевидно даже для него. Гарри издает какой-то грустный смешок, и круги под его глазами словно приобретают ещё большую серость и синеватый оттенок. Он, как обычно, старается поддерживать дружелюбный вид для каждого, но ввиду прошедшей ночи это давалось с трудом. Почему-то Гарри уснул лишь тогда, когда его голова потяжелела, пульс стал чаще, а слабые персиковые лучи рассвета окутали половину комнаты. Его давление взлетало после двух сигарет. Найл рассказывает рассеянному Гарри, что на вечеринке у Зейна Малика будут ребята с одной из команд. Также Хоран напоминает, что с Зейном у Стайлса отношения хорошие, так что парень может завалиться по знакомому адресу в назначенный день после матча, а на сам матч они безоговорочно и точно пойдут. Гарри не возражает. Он никогда не возражал Найлу. Гарри устраивает и не смущает, что этот мальчишка просто таскается с ним и болтает, о чем только возможно, зовёт на футбольные матчи и иногда забирает обед Стайлса себе. Хорошо, если Найл не пересекает границы приятелей, ведь Гарри просто не может иметь друзей и находиться в определенной социальной группе, помните? Но Хоран самый обычный и не имеет какой-то статус, поэтому, вроде бы, даже задиры из футбольной команды не встревают в их крепкие приятельские отношения. Звенит звонок, оповещающий учеников о том, что пора разбежаться по кабинетам. — Я зайду в субботу за тобой, ладно? — Без проблем, — натягивает улыбку Гарри (но выходит это жалко) и в ответ на прощание машет рукой уходящему Хорану. Стайлс решает не показываться сегодня кому-либо и накинуть плащ-невидимку. Один из трёх плюсов выстроенной системы: никто не замечает твоего исчезновения.

***

В субботу Найл приходит за Гарри к нему, как он и сказал, и теперь они находятся едва ли не в сердце причины сегодняшней суеты школьников, их родителей и учителей. Футбольный матч и его атмосфера всегда заряжали энергией, но, наверное, лишь тогда, когда ты видишь старательных, ярких черлидерш и развешанные пёстрые плакаты по стенам школы, а не сидишь зажатый в тесноте между шумными и грубыми людьми. Словно здесь чемпионат мира, а не обыкновенный матч между двумя школами. — Эти ребята правда значимы, — делает вывод из всего зрелища Найл и с удивлением оглядывается на почти полностью забитые трибуны. — Они прямо сейчас строят себе будущее, — может среди бестактных свиней на трибунах где-нибудь сидит какой-нибудь владелец какого-нибудь футбольного клуба и присматривает себе нового игрока. Гарри хмурится. Он ничего не понимает в футболе. Поэтому картинка из бегающих и пинающих в разные стороны мяч парней ему быстро наскучила, но он старался держаться ради команды от своей школы и ради, хотя бы, Найла, который, кажется, втянулся в это всё. Ладно, у противников хотя бы хорошие цвета в форме: красный и белый. Привлекает гораздо сильнее, чем зелёно-жёлтый, как у собственной школы. Гарри ненавидит это сочетание. В футболе ведь следят за игрой, а не за тем, во что одеты игроки, так? К тому же, стоит показывать свою заинтересованность и подмечать какие-то моменты, чтобы потом наигранно обсудить с парнями из команды этот волнующий, захватывающий, долгожданный матч. Так что, когда «йоркшир» забивают в ворота «донкастеров», Гарри вместе с половиной людей и Найлом хлопает в ладоши и кричит: «Так держать!» Боль в области груди возрастает так же стремительно быстро, как и напряжение в игре. Гарри прикладывает ладонь к месту, где располагается солнечное сплетение и, словно, прислушиваясь к этой боли, исходящей от соулмейта, он внимательно рассматривает людей вокруг и на поле. Он всегда склонялся к тому, что его родственная душа спортсмен и большую часть уделял игрокам на поле. — Гарри, все в порядке? — с беспокойством спрашивает Хоран и отвлекается от зрелища, кладя руку на плечо напряженному Стайлсу. — Мне кажется, мой соулмейт один из игроков в команде «донкастер роверс», — с опаской произносит Гарри, ведь он всё-так сомневается. Может, его родственная душа всё-таки сидит на трибунах, и его переживание настолько велико, что забирает весь воздух у Гарри? Найл с сочувствием взглянул в глаза приятеля и похлопал по плечу пару раз, как бы поддерживая. Он говорит, что они могут сходить к раздевалке этой команды после матча, на что Стайлс неохотно, но кивает. Гарри резко вскрикивает и хватается за лицо, прикрывая его ладонями, которые также горят, а в рёбра словно прилетает чужой ботинок. Он живо поднимает голову вверх, пока на него уставлены удивленные взгляды, и видит, что один из парней на поле упал лицом, блять, вниз. Тому, кто нагло подставил ему подножку, тут же вручили красную карточку, этим кем-то был Тайлер Миллс, парень, который всегда норовил дать знать сопернику любыми способами, что он не расположен дружелюбно. И Тайлер всегда действовал радикально. Следом посыпались разъяренные крики и ругательства тренера, но Миллсу, который впился взглядом в упавшего парня, было всё равно. Его ждал крупный пиздец. Но сейчас это не важно. — Вот блять, — шепчет Найл. — Ох, блять, — шипит Гарри, не отрывая одну руку от лица и продолжая пялится на уже поднявшегося парня. Как только он поднялся, перебирая ругательства, хотел было кинуться на Тайлера, но парень с его команды окликнул пострадавшего. И тот остановился, его грудь вздымалась и волны ярости приливали в тело. Он медленно отряхнулся, закинул челку назад и свирепо сплюнул в сторону Тайлера, который уже покидал поле. По стадиону прошёлся гул, тише не становилось ни на секунду. — Что не так с нашим парнем? — Найл выглядел возмущённо. Он, должно быть, немного разочарован в своей команде и всплеснул руками. Гарри ничего не отвечает и проглатывает подступивший к горлу ком из тревоги и всей неожиданности в сложившейся ситуации. Он облизывает нижнюю губу, которая болезненно горела и резкой болью пульсировала и снова переводит взгляд на того самого футболиста. Его губа разбита. Товарищи по команде предлагают помощь, но он отмахивается, ведь ничего существенного не происходило. Для него, но не для Гарри. Всё быстро обратно становится на свои места и на поле снова разгорается игра. Стайлс словно выныривает из воды и весь гул, шум и крики людей резко возвращаются. — Мне нехорошо. Я пойду, Найл, — отрезает Гарри и резко вскакивает с места, не обращая внимание на возмущение парня и на вопрос о самочувствии. — Проведи время хорошо. — Будь в порядке, приятель! — бросает он вслед Стайлсу и, правда, вкладывает в эти слова всё беспокойство о парне. Когда Гарри приходит домой и с громким хлопком закрывает входную дверь, то он не обнаруживает свою мать обреченно сидящую за столом, с красными глазами и растрепанными волосами, которые она вечно небрежно заправляла за уши. Когда Гарри приходит домой, он живо бежит вверх по лестнице в свою комнату, и его сердце сумасшедше бьется в ритм скорым шагам. И когда Гарри распахивает дверь в свою комнату, он устремляется к кровати, чтобы сесть, обхватить себя руками и едва ли не стонать от всей горечи и тоски, которая так пульсировала в губе и ныла в висках. В глазах всё смазано, и в тишине дома, наполненным трагедиями, раздаются громкие удары сердца. Он поверить, блять, не может.