Красный лёд

      Кара понимала, что время всегда будет к ней жестоко, а память станет проклятьем. Не было и дня с момента, как Иерихон разорвался на части, чтобы она не вспоминала знакомые лица и не тосковала о каждой из потерь. Она не должна была испытывать ничего из этого, она не выбирала быть девиантом. Пересеченная граница казалась лучом света, ножницами судьбы, способными отрезать то, что болело, но Кара и подумать не могла, что ей придется потерять все, что стало так близко. Она вообще не хотела, чтобы что-то или кто-то становился ей близок. Кроме Алисы. Алиса помогала выбираться из пучины серых, постреволюционных дней — девочка-андроид была всем, что осталось у Кары. Казалось бы, к этому AX400 и стремилась, но продолжала гулять по воспоминаниям, как по граблям.       С истории о техническом апокалипсисе миновало уже долгих два года. Два года нестарения и бесперебойного существования с периодической заменой тириумного фильтра, который стал работать из рук вон плохо. В одно ничуть не особенное летнее утро, когда газон у белых стен приземистого домика был обласкан солнцем и околоутренним дождем, а небо было чистым и прозрачным, как кристалл, Кара копошилась на кухне. Она так и не озаботилась поиском надежного девианта противоположного пола, и вообще, вела свое существование только во благо Алисы и ее плюшевого друга — кролика Робина, прозванного так в весьма заботливой манере. Кара также знала, что у вечного ребенка был медведь по имени Лютер и лис по имени Коннор, но девочка прятала их так глубоко под подушку, словно хотела утаить в памяти, что Кара вживую их и не видела с момента покупки. Кара любила свое дитя и, постукивая деревянной лопаткой по краю сковороды, старалась думать только о ней и о сегодняшнем дне. Получалось уже неплохо.       И пока часть девиантов спасалась, обратившись к свету, другая часть пребывала во тьме. Во тьме метаний и воспоминаний, страхов и нерешительности. Единственным словом, проведшим Коннора от последнего дня Киберлайфа до окончания бесконечных и безнадежных поисков Кары, было слово «сынок». «Сынок», которое так неловко обронил Хэнк прежде, чем стать просто телом, лишенным души и возможности быть живым. Коннор понимал, как обрываются жизни, но он не был к этому готов. И, поддерживая рукой голову Хэнка, перепачканного голубой кровью подставного Коннора, он хотел только одного: не остаться блуждать в одиночестве. Но Бог, чьим бы он ни был, увы, на сей раз не прислушался к молитвам, оставив Коннору на память чужой мультипаспорт, да разлагающее изнутри «сынок». Кроме этого все стало серым и ненужным.       Коннор искал ее, как хищник ищет добычу: одержимо, но сдержанно. Он предвкушал победу. На сей раз, шагая улицами свободного Детройта, девиант видел цель и просто шел за ней. На его губах, впервые, впрочем, играла легкая улыбка. Он был сломан, сломлен, но надеялся, что еще сможет обрести свой приз за годы страданий и поисков, что сможет подержать этот приз за тонкий изгиб талии. Его трофей был создан не идеальным, как Хлоя, но, определенно, манящим и таким необходимым. Коннора ждал поезд и несколько часов пути, но даже жалкая мысль об отдыхе не посетила его голову. Только память ввинчивала в подкорку те минуты, что были проведены с Карой, и те минуты, часы, дни и месяцы, что он промучился, зарывшись в базы беженцев и статьи о «Ночи восстания машин».       — Спокойно, Сумо. Мы почти у цели, — пес послушно примкнул к ноге нового хозяина, и Коннор подумал о том, что сам был таким.       Кара, теребя длинные распущенные волосы пальцами, наблюдала за играющей во дворе Алисой через окно. День шел к завершению, но солнце все еще упрямо лилось на землю, а ветер раскручивал вбитые в дёрн радужные вертушки. Было спокойно. Девиант больше не размышляла о причинах людей Детройта быть жестокими к себе подобным. Здесь все было совсем иначе, и Кара не боялась доверить Алису этому миру хоть на чуток. Поэтому когда девочка зашла обратно в дом, покачивая зайца из стороны в сторону, Кара только улыбнулась и принялась мыть посуду.       — Кара, скажи, девианты могут возвращаться? — вопрос Алисы поставил Кару в тупик; губка прижалась к донышку кружки, после чего девиант опустила посуду на дно раковины. Что-то в Каре встревоженно заныло.       — Смотря откуда, Алиса.       Девочка уселась на диван перед телевизором и посадила зайца на свои колени. Плюшевая игрушка смотрела на Алису глазками-пуговками, в которых отражалась застывшая над раковиной Кара. Если бы весь мир утонул сейчас, как Атлантида, то Кара предпочла бы уйти на дно вместе со своей памятью о девианте, благодаря которому сумела продолжить свой путь к свободе. Она прекрасно понимала, кто стал для нее первой и самой важной ниточкой, ведущей на свет. У нее, конечно, не было никаких фотокарточек с ним или чего-то, что могло помочь хоть немного скрасить чувство тоски, но у нее все еще были эти угнетающие колики в сердце, когда она задумывалась о нем. И она не смогла спасти его, не смогла спасти себя, не смогла поднять свою Атлантиду обратно на поверхность, когда та все-таки затонула.       — Из прошлой жизни, — уточнила Алиса, продолжив незамысловато покачивать зайца и бормотать себе под нос.       Но здесь, в их новом доме, не было никакой «прошлой жизни». Это был целиком и полностью воссозданный из пепла мир, который Кара кропотливо собирала крупица за крупицей. Поэтому когда в ее дверь легко постучали — Кара вздрогнула, шумно вдохнув, хотя она этого сделать никак и не могла, и даже не поняла, как это вышло. Страх, что это упомянутая «прошлая жизнь», сковал все ее маленькое тело.       — С некоторыми девиантами из прошлой жизни нас почти ничего не связывает, но мы можем быть счастливыми, если просто обнимем их, — Алиса пожала плечами на собственное высказывание и сдавила игрушку в своих руках.       Кара медленно подошла к двери и занесла руку над круглой ручкой. Расфокусированный взгляд забегал по белой, ровной поверхности. Дрожь пластикового тела, казалось, могла привести в движение весь этот дом, но тонкая рука все-таки обхватила холодную сталь и медленно повернула ее по часовой стрелке. Один удар мехасердца заставил все вокруг застыть, второй растянул минуту в вечность.       Коннор до боли вдавил ногти в кожу ладоней, когда солнце полоснуло по узким голубым джинсам, медленно взобралось вслед за взглядом девианта по широкому белому свитеру, заиграло золотыми искрами в светло-русых волосах, разбросанных по плечам, и остановилось, наконец, на огромных блюдцах голубых глаз, воззрившихся на него с изумлением, глубочайшим шоком.       — К… — его имя застыло на ее расступившихся губах. Что-то толкало ее вперед, но и оттягивало назад, умоляя захлопнуть дверь.       Коннор стоял у ее двери, облокотившись на косяк локтем, и чувствовал всю свою вымученную тоску, и как она сгорает, давая ему сил для того, чтобы ей улыбнуться.       — Здравствуй, Кара.       В судьбоносную для всего механизированного народа ночь Кара не пересекала границу так быстро, как сейчас перемахнула через порог, чтобы захватить в свои объятия этого девианта. Коннор прижал ее к себе и оторвал от земли, стискивая под лопатками до почти ощутимого хруста, и уткнулся носом в изгиб между плечом и шеей. У нее был искусственный запах, как и у любой другой машины, но ее одежда уже приобрела окраску десятка домашних ароматов: стирального порошка, духов, пищи, в которой не было потребности, по крайней мере, у нее и у него, и к этому набору прибивался еще один запах, которому Коннор не знал названия, но почему-то был уверен, что и сам источал его, обнимая ее.       — Давай вернемся домой, в Детройт? — предложил Коннор, не отстраняясь, и почувствовал, как Кара берет его руку в свою и переплетает их пальцы.       Энергия зарезонировала меж двух ладоней, и чувство освобождения от всех цепей наполнило бывшего ищейку. Наконец, все пришло к логическому завершению, вернулось в равновесие. На заднем дворе раздался лай и детский смех, и все это было так похоже на то, что Кара видела по телевизору и ассоциировала со счастливой семьей.       — Ты уже дома, Коннор, — Кара прижалась щекой и носом к черным волосам девианта, постаралась согнать влагу с глаз, взглянув на небо. — Будь спокоен. Мы дома.