The Crawl

      POV Ларин.       Моя жизнь стала настолько серой и угнетенной, что бóльшую часть я просто не помню. Так бывает, когда нет никаких впечатлений, эмоций, мыслей… А помнится, когда-то я выступал против этого.       Пожалуй, это был совершенно другой человек.       По иронии, темный, мрачный, сырой подвал я помню хорошо. Стены теряются в темноте: единственная работающая лампочка освещает лишь крохотный участок помещения желтоватым неярким светом.       Ежусь от холода — обнаженная кожа покрывается мурашками — сам холод и не ощущая. Концентрируюсь, скорее, на действиях Хованского, исчезнувшего в сумраке. И мне не страшно, не волнительно, не интересно… мне похуй. Хуже уже не сделать.       Мало того, что меня как шлюху ебут и как суку используют, теперь еще и свяжут. Тем не менее я не сопротивляюсь, послушно позволяя заковать руки. Подвисаю над полом, и сухожилия тут же начинает тянуть, но терпимо.       Хованский куда-то уходит — я ясно слышу шаги, усиленные эхом. С потолка капает вода, повсюду плесень, ржавые разводы и паутина. Не знай я Юру, подумал бы, что здесь людей пытают и убивают.       А может и так. Тело пронзила яркая, острая, резкая боль, и я невольно закричал — громко, отчаянно. Теперь я отчетливо слышу свист, а следом выпадаю из мира из-за ощущения дикой, хлещущей, пульсирующей боли. Собственный вопль оглушает — такой гнусавый, но неожиданно низкий. Удар — и как по команде я дергаюсь всем телом, стирая запястья до мяса.       Когда связки сорваны, а меня пробивает холодная дрожь, внутренности сжимаются в пугливом ожидании следующего удара — его нет.       — Надеюсь, ты уяснил, Димочка. А теперь приступим к забавам, — сверкающий взгляд Хованского в сумраке кажется безумным. Он оглаживает по контуру лица — забавно, как чередуется насилие с лаской, да? — проводит большим пальцем по шраму под нижней губой. А затем освобождает от цепей.       Для нормальных людей забавы — явно не переодеваться в нацистскую форму и трахаться. Причем, Хованский, кажется, смог достать тот самый костюм, который я заимствовал для своей двухгодовалой короткометражки. Сейчас брюки несколько мне мешковаты, но мундир по фигуре.       — Оставь, — приказывает Юра, когда я, уже почти одевшись, хочу застегнуть мундир. Ну, конечно.       Свобода оказалась недолгой: теперь я скручен по рукам, подвязан к потолку цепью и повисаю, покачиваясь, в горизонтальном положении. Напрягаюсь, когда насильник с каким-то странным смакованием проводит по коже обнаженного торса, достает мой член. И демонстрирует стек с пером.       Прикосновение — дразнящее, раззадоривающее. Ненамеренно я втягиваю живот, инстинктивно пытаясь уйти от щекотки, такой до мрачной досады приятной и раздражающей. Я стискиваю сильнее зубы и краснею, понимая, что возбуждаюсь.       Чувствительную кожу ствола члена сжимает пластик. С трудом подняв голову, я понимаю, что это кольцо — чтобы не кончить. Изящная пытка, но я не чувствую ничего, кроме обреченной усталости.       Дальше — хуже. Горячий воск от плавящейся свечи капает на живот, обжигая кожу. Буквально первые секунды ты с непониманием смотришь на вязкую жидкость, только потом ощущая, насколько она горячая — остро обжигает так, что передергиваешься и выгибаешься.       Хованский с болезненным, кропотливым интересом наблюдает за тем, как расплавленный воск струится по моей коже — теперь это не легкая щекотка, а колкая резь. А Юра все продолжает; словно художник, он пишет картину, и вместо холста — мое тело. Я шиплю от жжения, особенно усиливающегося потому что насильник размазывает горячий воск по коже, и срываюсь на вскрик от неимоверно пронзающей боли: воск попадает на головку члена.       Возбуждение такое сильное, словно мышцы растягивают и прижигают. Напряжение уже становится болезненным, а кожу продолжает жечь. Хованский тем временем снимает брюки — естественно, все шло к этому — и оглаживает пах, живот, добавляя мерзко-приятных ощущений.       Анус привычно поджимается от холода, но ощущаю я давление костяшки пальца. Это вселяет нехорошее предчувствие, а затем я догадываюсь, что Юра хочет сделать, и резко, шумно выдыхаю, словно выпускаю весь воздух из схлопнувшихся легких. В грудь будто сыплют перья, которые раздирают изнутри тревогой и не дают вздохнуть.       Кольцо сфинктера с трудом раздвигается под напором. Согнутые пальцы скользят, расширяя и чуть ли не разрывая мышцы. Я терплю тихую боль, но она усиливается, становится невыносимой и дикой — я ору, надсаживая голос и вкладывая в этот отчаянный вопль о помощи всю боль, страдания и вымученность.       Дискомфорт — режущий, контрастный, от которого хочется извиваться и дергаться, но я боюсь. Непрошеные слезы струятся по щекам, но я не чувствую и не понимаю ничего, кроме раздирающей боли. Она сменяется на не менее сильную, но резкую, быструю — Хованский начинает трахать. Грубо, жестко, без передышки и жалости.       Срываю голос, сам того не замечая, мычу и всхлипываю — рот зажимают ладонью. Дергаюсь всем телом на сильные толчки, но когда разъебанное очко обжигает сперма, обмякаю, цепенея от усталого ужаса.       Смутно понимаю, что Хованский снова меня отвязывает от цепи, руки не освободив. Пихает кляп в виде шара в рот, и я автоматически стискиваю зубы, шумно выдыхая. Еще одно издевательство, еще одна пытка.       — Нет, — всхлипываю я, и свет словно меркнет. Думал, что унижения я почувствовать не смогу, потому что мою гордость Хованский с корнем вырвал и растоптал на моих глазах, но нет — стою и захлебываюсь грязным омерзением, позором, стыдом.       Прикрепленный к седлу фаллос размыт из-за слез. Хованский любовно прижимает меня к себе, крепко обнимает, поглаживая по спине, целует в висок, а я, рыдая, утыкаюсь ему в шею. Безысходность и бесконечный конец, так?       Пытаясь сдерживать истошный рвущийся крик, я с трудом пересиливаю себя и перекидываю ногу. Мне тяжело двигаться, каждый вздох — как добровольное признание и согласие на все издевательства.       И я опускаюсь. Резиновый член легко скользит в растраханную дырку, а после кулака даже не доставляет сильного дискомфорта. Собственный стояк подрагивает от ноющего, болезненного напряжения, и выход чтобы разрядиться — один.       Напрягаю мышцы и приподнимаюсь, сжимаясь на фаллосе. Физически ощущаю, как страдальчески воет былое достоинство. Еще один толчок — и я выдыхаю стон. Помирает гордость. Ускоряю темп, получая удовольствие — мазохистское, тошнотворное и до слабости сильное.       Умираю я. Под злорадное хлопанье насильника, такую желчную насмешку — растворяюсь в унижении и страдании. И я гортанно стону, то ли силясь закричать, то ли из-за вспышки наслаждения — передергиваюсь от боли, кончая.       — Ну что, доволен? — усмехается Юра, выебав в глотку и излившись в рот — от привкуса спермы, я уверен, не избавлюсь никогда, как и от въевшегося позора и…       Доволен, Юра. Мне до отчаяния плохо, устало, страдальчески я ненавижу его, ненавижу себя и ненавижу свою жизнь, но я доволен.       Поздравляю, Хованский. Тебе удалось меня сломать. Теперь все, что я могу — ползать, скулить и пресмыкаться.