The Crawl

      POV Хованский.       Латать Ларина мне пришлось долго. Во-первых, состояние еще более ухудшилось, и он никак не шел на поправку: поник, словно спущенный шарик, перестал что-либо делать и целыми днями шатался по хате, изредка приходя поесть. Во-вторых, после его истерики пришлось откармливать его таблетками — в конце концов, он, блядь, покончить с собой пытался. Этот долбоеб, то ли чтоб в депрессию не впасть, то ли из-за патологической ебнутости, умудрился сделать две тату и брови в черный выкрасить.       Особо я не препятствовал. Чем бы дитя не тешилось, верно? Тревожило меня скорее его угнетенно-безжизненное состояние. Я даже трогать его меньше стал, просто сидя рядом и наблюдая за своим котиком, но и это не помогало.       В то же время я долго думал о наказании. Определенно, за такой серьезный промах должно быть не менее серьезное наказание. Раз Дима повесил нос, может, кое-что его может развеселить? Я чувствую, что это безумно и уже переходит границы, но не могу остановиться.       Мне удалось найти подходящее место. Заброшенный, темный подвал, как раз для того, что я хочу сделать. Весь необходимый реквизит приготовлен, остается привести сюда саму жертву.       Ларин не сопротивляется. То есть вообще — просто послушно плетется за мной, и на его лице ни капли эмоций. Совершенное безразличие. Пару раз я щелкаю у него перед глазами, но он не реагирует.       У самого входа я закрываю ладонями ему глаза, чтобы сделать «сюрприз». Все-таки немного напрягается, но, должно быть, инстинктивно: в подвале достаточно сыро. Я завожу его в помещение, благоразумно прикрывая скрипучую дверь.       Не хочу медлить с глупыми и никому не нужными прелюдиями, поэтому сразу же приступаю к избавлению от его одежды. В сумрачном свете едва не перегорающих ламп кожа Уткина кажется желтоватой.       — Ты мой красавец, — несколько грустно вздыхаю я, подходя к сгорбленному, полностью обнаженному Ларину. Сам он будто постарел на несколько лет: ребра теперь выпирают сильнее, кожа висит на костях, а на личике явно добавилось морщин. Впрочем, хуже всего потухший, обреченный взгляд. Уверен, такой только у людей, узнавших, что у них последняя стадия рака или у заключенных на всю жизнь. Безысходность и смиренное отчаяние.       Железная цепь перекинута через сгнивающую балку, крепко обвязана вокруг запястий подвешенного за руки Димы — ноги едва-едва достают до пола, а тело полностью вытянуто. Голова низко опущена, сам Ларин не шевелится и не дергается — словно я не человека сейчас к потолку подвесил, а мешок. Или труп.       Поцеловав хмурого любовничка в шею, я отхожу в сторону. Возвращаюсь, крепко сжимая в руке хлыст. И вроде мне не хочется ему причинять страдания и… хотя, кому я вру? Я в предвкушении!       Крепкая веревка со свистом рассекает воздух, и в следующую секунду эхом от стен раздается крик. Громкий, бьющий по ушам и заставляющий меня чуть ли не кончать. У Димы голос достаточно низкий, бархатистый, но когда он кричит, то из обычно приглушенно-тихого превращается в гортанный, объемный, широкий голос — такой… утробный, сильный.       На мускулистой, поджарой спине остался кровавый след. Резкий удар — и поверх ложится еще один рубец. Тело, до этого висящее бездушной тушей, передергивается, стоит пруту соприкоснуться с нежной кожей, бороздя на ней кровавую рану. Замах — удар — крик, замах — удар — крик… Под конец Дима не вздрагивает, не шевелится, не всхлипывает.       Я бросаю окровавленную плеть на пол, захожу к Ларину спереди, легко проводя по спине, отчего он слабо поводит плечами.       — Надеюсь, ты уяснил, Димочка. А теперь приступим к забавам, — улыбаюсь я и освобождаю его запястья, поспешно ловля ослабленное тело.       На самом деле у меня дохуя фетишей. Нет, серьезно, я обожаю эту хуету — все эти секс-игрушки и костюмы для ролевых игр полнейшее говно по сравнению с тем, что я собираюсь вытворить с моим Димой.       Военная форма — красивая. Весь этот формализм, вычурность и вместе с тем изящная простота… Немецкая военная форма — великолепная. Когда Уткин снимал свой говнофильм и снялся в фотосессии в форме Вермахта, я едва не кончил в штанишки. Приталенный мундир так изумительно облегает фигуру, ложится прямо по талии, визуально делает плечи шире, а сапоги до колена, полностью обхватывающие голень, вообще шик.       Когда я показал ему тот самый прикид, Дима удивился — наверное, впервые за долгое время. Впервые его взгляд обрел хотя бы намек на заинтересованность. Не сдерживая ухмылочки, я наблюдаю, как он застегивает ремень бридж.       — Оставь, — приказываю я, как только он прикасается к пуговицам мундира. И, боже, как ему идет — особенно сапожки, прям как по ноге делались. Ремень, предназначенный для мундира, я обвязываю вокруг торса чуть ниже ребер. К бляшке пристегиваю уже знакомую Диме цепь, только теперь Дима подвешен в полугоризонтальном положении с заломанными за спину связанными руками. На его лице — ни эмоции, разве что глаза нервно бегают по подвалу.       Я немного сгибаю колени, наклоняясь к поясу Ларина. Расстегиваю ремень и тяну за собачку ширинки, доставая вялый член. Провожу ладонью по втянувшемуся животу, наслаждаясь ощущением нежной кожи, чуть похлопываю и наклоняюсь, целуя под ремнем.       — Нравится? — улыбаюсь я, демонстрируя Диме стек с пером на конце. Глаза Ларина расширяются, но в целом страха он не выдает.        Словно гордый кот-недотрога, Дима втягивает кожу, когда пушистый кончик пера прикасается к паху. Живот чуть ли не прилипает к спине, стоит мне провести выше — к ребрам, и я ухмыляюсь такой реакции. Прямо-таки вижу, как появляются дрожь мурашек, улавливаю каким-то шестым чувством участившееся дыхание и усиленный ритм сердца… Зрачки Ларина становятся огромными, член крепчает, а мое радостное предвкушение все растет.       В насилии больше всего я люблю момент ловли жертвы. Когда та еще не теряет надежду, постоянно вырывается, не оставляет попыток выбраться на свободу и дергается — так сильно, отчаянно, страстно. Особенно забавно, если ограничена подвижность, и наблюдать за такими в какой-то мере глупыми, бессмысленными рвениями — большое наслаждение. Меня это вдохновляет как-то даже, что ли.       Возбужденный член лежит на пахе Уткина — такой короткий, что даже не достает до пупка — и у основания я закрепляю кольцо. Отложив перышко, я, повинуясь приливу нежности и умиления своей жертвой, обхватываю его поперек торса.       Дима выгибается красивой дугой в спине. Я оттягиваю его голову за волосы, звонко целую в подставленную шею и жадно припадаю к угловатой челюсти, втягивая кожу. Ларин мелко дрожит, дышит быстро-быстро, но упрямо молчит.       В какой-то момент я встречаюсь взглядом с его. В зеленых глазах плескается такая… затравленность. Непонимание. Губы Ларина не двигаются, но он выразительно доносит грустную фразу и этим — не обиженным, нет — сокрушенным взглядом. На секунду мне становится до жара стыдно, но потом я вспоминаю о том, что еще приготовил.       Справившись с легкой виной, я трясу свечой перед лицом Димы и кривлю губы в подобии улыбки.       — Ты весь дрожишь. Пора согреться, — дождавшись, пока свеча достаточно расплавит воск, я подношу конец к животу и капаю. Уткин шипит сквозь стиснутые зубы, а я любуюсь покрасневшей кожей. Капаю еще немного и размазываю по коже горячую вязкую субстанцию плавленого воска. Он стекает вниз, красиво струится по животу, словно образуя изящный рисунок — заполняет до краев ямку пупка, струится по паху и попадает на, ох, такую чувствительную головку члена.       Тяжело сопящий, пыхтящий Дима издает жалобный вскрик. С отрешенным восхищением я касаюсь члена, провожу по длине и размазываю большим пальцем горячий воск по головке, смешивая его с предэякулятом. Бросаю мельком взгляд на измученное лицо Димы.       Нет. Ни капли раскаяния.       На несколько секунд я снова оставляю подвешенного в воздухе Ларина. Грубо стянув галифе с таза, я захожу сзади, кладя подбородок на напряженное плечо Димы. Не скупясь лью лубрикант между ягодиц, затем обильно смазываю свою ладонь. Перехватываю Уткина чуть ниже живота, «невзначай» задевая покрасневший от напряжения член, раздвигаю ягодицы.       Сжимаю ладонь в кулак и костяшкой указательного надавливаю на растраханный анус. Явно все понявший, Ларин судорожно выдыхает. Я прямо-таки чувствую, как физически тяжело ему не дернуться. Ухмыльнувшись, я с трудом, но протискиваю, крутя кистью, пальцы в дырку — Дима выдыхает болезненный стон. Это так подстегивает, подначивает, провоцирует — и я, до этого действуя по возможности медленно и мучительно, пихаю кулак полностью, выбивая из Ларина настоящий вопль.       Ощущения непривычные, когда стиснутую ладонь со всех сторон облепляет нечто сдавливающее, узкое и горячее. Под пальцами другой руки ощущаю напрягшиеся кубики пресса, и стенки ануса стягиваются еще сильнее.       Не совсем аккуратно, я двигаю кулаком, буквально вырывая рваные вздохи у Димы. Даже смотреть не надо, я и так знаю, что он уже плачет. А значит, пора переходить к главному блюду. Резко вытащив кулак, не менее резко я пихаю член сразу же до яиц и, не давая привыкнуть, начинаю двигаться так, как люблю — жестко, размашисто, остервенело. Ларин мычит мне в ладонь, которой я зажимаю ему рот, а я продолжаю вбиваться, наконец-то получая приход: лучше, чем наркотики.       Сперма вытекает из покрасневшего анала, а я вытираю пот со лба. Восстановив дыхание, подхожу к поникшему Ларину.       — Любишь мультиоргазмы? Я — да, Димас, — хмыкаю я, немного сипло, — да и тебе разрядки достигнуть надо… В общем, — я отвязываю цепь от ремня, и Ларин едва становится на подкашивающиеся ноги. Видно, он и не знает, что еще ждать, да и явно не хочет… отсутствие настроя мне не нравится.       Недовольно цокнув языком, я вставляю кляп между челюстей Уткина, который он тут же стискивает между зубов. С этими удилами-ремешками он похож на запряженную лошадь — ноздри точь в точь как взмыленный конь раздувает.       Дима шатается, словно вусмерть убуханный, а я вытаскиваю то, что приготовил на «десерт».       — Нет, — хрипло, невнятно из-за кляпа выдыхает Ларин. Первое, что он промычал за сегодняшнюю встречу.       — Да, — с некоторой гордостью я смотрю на игрушечного «коня». Такой бывает у детей, чтобы качаться… только Дима будет прыгать. Конь, скорее, схематичный — пружина внизу, седло и палка с ручками… ах, и к седлу прикреплен фаллоимитатор. Так, мелочи.       Полив дилдо лубрикантом (в конце концов, не хочу, чтобы Дима ходил с рваной задницей), я жестом приглашаю Диму пройти и занять свой трон.       Широко скалясь, я с каким-то даже мазохистским наслаждением наблюдаю. За тем, как Ларин, будто остолбеневший, явно с трудом трогается с места. Медленно переставляет ноги, все-таки подходит к «орудию пыток», с каким-то непониманием рассматривает. Руки у него по-прежнему связаны за спиной, одежду я ему не снял.       Следующие секунды Дима явно борется с остатками былой гордости и с собой. С собой прежним — тенью, жалким фантомом, инклюзом.       Я отчетливо слышу всхлип Ларина. Медленно, но верно он расставляет ноги шире. Неловко сгибает колени, наклоняет корпус вперед и едва-едва опускается. Снова всхлип, и кончик искусственного члена проникает в развороченную дырку под уже мой стон.       Не выдержав, я хватаюсь за свой стояк — блять, у меня возбуждение после секса разве что в бурном юношестве было — и наблюдаю за тем, как скользкий резиновый пенис проникает, раздвигая сфинктер. С каждой милисекундой видно все меньше: скрывается, накрывается бедрами Димы.       — Двигайся. Скачи, мой милый всадник, — хмыкаю я, когда Ларин опускается до конца и замирает, смаргивая слезы.       И он начал двигаться. Боже, да я уверен, такой прыти он ни с одной бабой не проявлял. Так грациозно, неимоверно изящно, Дима изумительно подается вверх, будто взлететь готовиться, напрягается всем телом — видно, как дрожат его ноги — и опускает таз, вновь насаживаясь. Резво подпрыгивает, издавая… стон. Самый настоящий стон от наслаждения — я не верю своим ушам, сам Димочка Ларин наслаждается тем, что трахает себя же в зад!       И блять, если не в опере, то у него явно было бы будущее в порнографии. Такие томные вздохи-ахи, низкое рычание, стоны может издавать разве что самая похотливая шлюха.       В каком-то счастливом забытьи я смотрю, как Дима гарцует на хере. Мычит, так умоляюще смотрит на меня — уверен, яйца едва не взрываются от перевозбуждения: кольцо я так и не снял. Со сладострастным наслаждением Уткин скачет. Приподнимается — и со шлепком опускается, запрокидывает голову со взмокшими волосами, закатывает глаза в экстазе…       И кончает. Без рук, гортанно простонав через кляп, пачкает свой торс и расслабляется — все на том же искусственном хере. Я подхожу к Диме, ласково треплю его по волосам и снимаю кляп, тут же затыкая рот своим пенисом. Особо не церемонясь, я давлю на затылок Ларина, насаживая и задавая собственный резвый темп. Пару раз я толкаюсь в глотку, теряясь в ощущении сжимающего теплого прохода, вновь под покашливания вынимаю член почти до конца… Сперму заставляю проглотить.       Тяжело дыша, я опускаюсь на колени и выжидающе гляжу на изможденного, вымотавшегося Диму.       — Ну что, доволен?       Ответом мне — молчание. Самое громкое молчание в моей жизни, такое отчаянное, сорванное и таящее тихую, но изумительно сильную и оглушительную ненависть.       Я заслужил. И ничего с этим не сделаю.