Playing With Fire

Смирение. Обречённость. Как много смысла и тоски в двух этих словах. Как бы он не боролся, какие бы планы побега не придумывал – круг был бесконечным, а концом всегда оказывалось начало. Сдаться было куда проще и легче, чем вставать, идти и бороться. Он смотрел на свои руки, нещадно дрожавшие, красные на костяшках от крови, от силы, с которой бил стены. И ничего в голову не шло – никакого решения, формулы, пусть и сложной, но решаемой, ничего. Джиён оказался в ловушке, в которую сам же себя и загнал. Стоило признать, он действительно сопротивлялся. И когда окончательное решение – смирение настигло его, он понял, что ничего уже не изменить. И жизнь, наконец, перестала вертеться в разные стороны. Перестала кидать его из одной пропасти в другую. Снег шёл крупными хлопьями, над его головой раскрыли широкий чёрный зонт, придерживая дверь автомобиля. Джи вышел, поправляя неброскую куртку на себе и тоскливо думая о том, что такая вычурность – не для него. ХёДжун отворила дверь сама, хотя по рассказам мужа валялась в постели и не могла встать. И Джиён вновь убедился, что его хён – отменный лжец. - Нуна, - заулыбался он на её приветливое выражение лица и лёгкую бледность. – Отлично выглядишь! - Врёшь, - она вымученно ответила на объятие, обдав гостя запахом детского питания, немного запахом свежей травы – своим истинным ароматом, так идущим ей, который Джи любил вдыхать полной грудью. И чем-то ещё. Наверное, в этот момент и надо было бежать. Тогда был шанс – теперь же нет. Как и в любом доме, в котором завёлся ещё один маленький член семьи, дом Табло-хёна отличался наполненностью, забитостью и приятными с детства запахами. Джиён обвёл взглядом гостиную, отмечая изменения, вручая хозяйке лёгкий пакет с приятными вкусностями, которую та приняла с восторгом. - Сону, дорогой, смотри, кто к нам приехал! Табло вышел навстречу гостю, широко улыбаясь. Он был в заляпанной футболке, и привыкший видеть его лишь в выглаженных рубашках Джи сначала лишь фыркнул. Бывший подчинённый отца очень изменился с их последней встречи. Вот, значит, что делает с людьми отцовство. Теперь, не скрытые тканью рубашки ключицы выдавали хёна с головой – на правой аккуратно было выведено имя его жены, которое Джи с любопытством (и лёгкой завистью) рассматривал с мгновенье. То, что они связанные, Джи конечно же знал, но доказательств никогда не видел, веря лишь на слово. Имя Хёджун-нуны оберегалось мужчиной как сокровенное, личное, он не светил карикатурными буквами направо и налево и даже по большой просьбе не показывал. Наверное, детская влюблённость в нуну у Джиёна ещё не прошла до конца, потому что стало чуть-чуть жаль. - Ты ведь пришёл посмотреть на нашего малыша, да? – женщина прихватила его за рукав куртки, немного ёжась от холода, принесённого гостем. Всё же конец декабря, самые холода. Джиён с извиняющейся улыбкой накинул на хрупкие плечи откинутый кардиган, покоящийся на диване. – Только тихо, еле его усыпила. Боже, он такой шумный, ты не представляешь. Маленькая детская, которую хён кропотливо ремонтировал последние четыре месяца, была тёплой и даже душной, в отличие от других комнат в доме. Приглушённый свет с потолка и более направленный прямо над детской кроваткой в центре, бежевые обои с яркими зверятами, маленькие шкафчики под стать хозяину комнатки, тёплый ковер и тихий перезвон колыбельной – всё это застыло отдалённым явлением для Джиёна, который отчего-то весь вспотел, разом оценив расхваливаемый консультантом свитер из чьей-то шерсти. Он сделал совсем крошечный шаг внутрь, вытирая влажные ладони о джинсы. Голова закружилась от насыщенного запаха присутствия младенца, мирно спящего в своей маленькой кроватке на четырёх ножках, которую Джи выбирал вместе с хёном. Раздавшееся хныканье и последовавший за ним плач заставили его вздрогнуть, а сердце пропустить два удара. - Тихо-тихо, любимый, - ХёДжун подошла куда смелее гостя, улыбаясь, склоняясь над кроваткой, отчего кардиган на ней чуть съехал вниз по её спине. В другой момент Джи бы отвёл взгляд от беспомощности её позы и, может быть, смелые мысли бы посетили его голову в ту же секунду, но в тот момент он мог лишь бестолково дышать, вдыхать запах и ощущать, как пот стекает под слоем одежды. - Это Сынри, - ХёДжун приподняла малыша, прикладывая маленькую головку к своей груди. Едва ли ребёнок мог разглядеть Джиёна, едва ли его чёрные как бездна глаза могли распознать в нём кого-то, но Джиён сделал это за них двоих. – Правда, он прелесть? И Джиёну тогда захотелось бежать. Ему было девятнадцать лет, нормально, что его татуировка с особенным именем на ключице загорелась только в этом возрасте, почти у всех так. Плохо, что обладателя этого имени на свет пустили лишь неделю назад. Он был чудесным. Как и все дети, это нормально, он рос, спотыкался, много падал и мог рёвом разбудить соседей с последнего этажа. Он был прекрасен (все дети прекрасны, без исключения, и Джиён готов это признать) но Ли Сынри был прекрасен иначе. Когда он не хотел есть, то любил запустить ложку с непонятной жижей в лицо любому, кто стоял рядом, и заливаться звонким смехом. Его маленькие острые зубки, чёрные круглые глазки, аккуратный носик, белоснежная кожа и лёгкий пушок на голове – в нём идеально было всё. Табло-хён боялся, что его сын вырастет жутким негодяем, но его взгляд всегда заметно теплел, когда он видел своего сына. Детские ручки малыша-Ри держали цепко, Джиён позволял ему хватать себя за щёки и тянуть в разные стороны. Иногда, когда Джи не успевал побриться, Сынри царапался о его щетину, но не плакал, а лишь завороженно гладил его, удивлённо и даже с каким-то ожиданием просясь на ручки. И Квон подхватывал его, кружа по комнате, пока ребёнок заливисто смеялся, крепко вцепляясь в сильные руки взрослого Джиёна. - Посидишь с ним? – Табло закинул на плечо сумку с ноутбуком, торопливо вдевая ноги в потрёпанные кроссовки. – Обещаю не задерживаться! ХёДжун скоро должна приехать, но если что, ты можешь оставить его у соседей наверху, они обещали присмотреть за ним. Джиён покачал головой, мрачнея от мысли, что ему надо будет оставить Сынри на каких-то левых людей, которые могли бы за ним не уследить или плохо с ним обращаться. Да ни за что. - Я присмотрю, не волнуйся, - он похлопал старшего друга по плечу, успокаивая его. - Если всё получится, то меня могут взять на работу, - Табло неловко почесал затылок, поправляя волосы. – Пожелай мне удачи. -Удачи, хён, - улыбнулся Джиён. Дверь захлопнулась, оставляя его в свете приглушённой лампы. На самом деле, ему с некоторых пор откровенно плевать на работу и здоровье хёна. Джиён любил его всем своим прогнившим и испорченным сердцем. Он хотел для него всего самого лучшего, чтобы няни самые дорогие, чтобы детские садики – как у президентских детей, чтобы куда угодно в комфорте и тепле. Чтобы маленькие ручки никогда не мёрзли, а сам малыш никогда не голодал. Но дела у Табло шли не очень, его уволили с хорошей должности, а вновь встать и идти после такого падения удаётся не всем. Только не слабакам вроде Табло-хёна. Джиён хотел забрать малыша себе, не держать его тут, не давать расти в таком маленьком доме, когда у него могло бы быть всё, что его душа пожелает, он мог бы жить в особняке, или в пентхаусе Джиёна, да где угодно, лишь бы в безопасности. С некоторых пор его благополучие – это всё, что волнует Джи. Джиён пахал как проклятый, задерживался в офисе отца до посинения, до ломоты в костях, чтобы зарабатывать больше. Общался с опасными клиентами, сам был опасным, сам лез на рожон, угрожал людям оружием, стрелял, убивал. Его отец не высказывал недовольства, наверное, стремясь поскорее передать бизнес сыну, не представляя ради кого он это делает. День Джиёна был одной копией другого. Встать в шесть утра, позавтракать, ринуться в офис, заключать сделки за сделкой, зубрить языки, заниматься спортом и не анализировать. Боже упаси, не думать. Предназначенные, родственные души, истинные. Люди, рождённые, чтобы стать второй половиной другого человека. Говорят, твоя душа изначально не с тобой, ты встретишь её потом, и станешь цельным. Джиён себя цельным не ощущает, он чувствует лишь жуткую панику, огромный страх не успеть. - Милый, - его мать присаживается рядом, откладывая толстенный журнал с «вип-клиентами» который изучал Джиён. Он выделил уже около трёх людей, которых ему надо убрать, когда его мать решила поговорить со своим сыном. – Давай на чистоту. Этот ребёнок, он твой? Фотография Сынри стоит на заставке его мобильного, наверное, она что-то подозревает. Джиён очень боится того дня, когда кто-то догадается о чём-то, заподозрит что-то и тогда ХёДжун умрёт, но заберёт у Джиёна Сынри. Этого нельзя допускать. Иначе Джиёну и правда придётся схватиться за оружие. - Мой? - нервно улыбается он, пряча аппарат в джинсы. Татуировка имени мальчика на его ключице вновь вспыхнула. – В каком смысле? - Ты отец этого ребёнка? – сурово припечатывает она, и её взгляд не сулит ничего хорошего, если она услышит что-то на подобие «да, мам, как ты догадалась?». - Боже, нет, - Джиён смеётся, потому что он принял «твой» немного в другом смысле и это здорово его напрягло, просто до чёртиков. – Мам, не сходи с ума. Просто я к нему очень привязан, ладно? Очень привязан – значит я умру без него. Мне нельзя без него. В первую ночь после встречи с ним (с маленьким Сынри, с его маленьким миром, который был сплошь заключён в том, чтобы пить мамино молоко и плакать) инстинкты гнали его в тот дом снова и снова, и сопротивляться зову было так тяжело. Он не мог уснуть, ворочаясь, страшно боясь, что Хёджун может заснуть и не уследить за Сынри, что он может долго плакать, что его могут уронить, или что не услышать. Это было полным безумием, но он не мог ничего сделать с этим страхом. Страх гнал его с утра на работу, на тренировки по стрельбе, по борьбе, которые он иногда пропускал, но теперь не мог, чтобы больше заработать, чтобы ни в чём не отказывать Сынри, чтобы он рос с уверенностью, утопая в любви, буквально обласканный и огороженный от чужих взглядов. Сынри два с половиной, и он говорит – я люблю тебя, не совсем чётко, но точно понимая, что говорит, и сердце, гнилое и тёмное, начинает биться как заведённое. Джиён обнимает ребёнка, целуя в крохотное ушко, и тихо шепчет – я люблю тебя. - Это дорого, Джиён, - ХёДжун, уставшая после смены в больнице, прислонилась к плечу мужа, едва ли не засыпая. – Да, хорошее образование ему там точно обеспечено, но мы не потянем. Сону-хён, расстроенный словами жены, понуро опустил голову. Как бы он не старался, как бы не лез из кожи вон, жизнь не становилась лучше, легче, а будто только усложнялась. - Есть куча других школ, средних, но хороших, - она улыбнулась, мягко поглаживая мужчину по плечу, подбадривая. – Сынри там точно понравится. - Нуна, - Джиён, до этого уже рассказавший, сколько всего плюсов есть в элитной школе, распинавшийся сорок минут точно, почти не мог не повышать голоса. Ему хотелось просто поставить их перед фактом – Сынри будет учиться там, где я скажу, как я скажу, и столько сколько я скажу. Единственное, что его останавливало – Сынри спал в соседней комнате и мог проснуться от любого шума, потому что стены у этого триебучего дома были картонные. – Я оплачу ему образование там, говорю же, вам просто надо согласиться и подписать эту чёртову бумагу! Наверное, на его лице что-то отразилось, потому что нуна тут же стала выглядеть напряжённой, сосредоточенной, цепочка каких-то догадливых мыслей выстраивалась в её голове, и это напугало Джиёна. Он не мог позволить им догадаться. - Он не твой ребёнок, Джиён, - процедила Хёджун, сжимая белые руки. – Ты переходишь границы, так нельзя. Мы его родители и нам решать, куда пойдёт Сынри учиться. Нам не потянуть и трёх месяцев учёбы там, значит, мы не отдадим его туда. Пришлось отступить. Джиён тогда понял простую истину – если он хочет, чтобы Сынри был счастлив, нужно действовать осторожнее. Со временем, он стал тактичнее, не дарил слишком дорогие вещи, не настаивал на том, чтобы Ри ночевал у него чаще раза в неделю. Для них это выглядело так, будто он пытается отобрать у них сына, для родителей Джиёна это вовсе был скрытый внук, которого Джи просто боится представить им. Всё было хорошо, пока никто из них не догадывался об истинной причине такого поведения Джи. В конце концов, Сынри будет хорошо с обоими живыми родителями. - Джиён, - Сынри, переодетый в мягкую пижаму, смотрел на красный закат удивительно ясными чёрными глазами. Он стоял босиком на утеплённом балконе, на фоне огромных окон без рам, выглядел как картина. Его короткие чёрные волосы отливали блеском в закатных красных лучах. Это завораживало, пленило, хотелось вдохнуть полной грудью его едва собирающийся воедино запах дождя. Джиён смотрел на него, стоя чуть позади, удивляясь тому, каким чудесным ребёнком тот рос. Джи так сильно его любил, он сидел прочно в его сердце, являлся неотъемлемой частью его существования вот уже семь лет. – Кажется, мои родители сильно ссорятся из-за меня. Джи позволял ему называть себя просто по имени. Табло-хён, когда впервые услышал это, чуть не влепил сыну сильную затрещину, но Квон перехватил крупную ладонь и чудом не сломал руку, желавшую причинить вред мальчику. Он тогда понял – надо срочно перекрыть чужое имя на своём теле, потому что странная догадка, вспыхнувшая в глазах старшего, на миг выбила из колеи. - Почему ты так думаешь, малыш? – Джи обнял мальчика, чуть прижимая к себе, ощущая топящую всё на своём пути любовь. Да, дети часто винят себя в ссорах родителей, хотелось переубедить его, потому что он ни в чём не виноват. Как такой чудесный ребёнок может быть в чём-то виновен? - Мама сказала, что отец ей не верит, - Сынри поднял свои глаза на Джи, хмуря бровки. – Не верит из-за меня. - Ты ни в чём не виноват, - Джи произносит это уверенно, твёрдо, сжимая хрупкие плечи ребёнка. Когда Сынри исполнилось девять, разразился огромный скандал, закончившийся звонкой пощёчиной, доставшейся имениннику. Джиён был в командировке в Токио, и как бы он не пытался, отложить поездку не получалось, и он, оставив трогательный подарок для своего сердца, улетел. Сынри, который впервые за всю свою жизнь отмечал свой День Рождения без привычного Джиёна за спиной, был неприветливо понур и груб. Он капризничал, отказывался веселиться с друзьями и всё время ждал звонка из Японии. Для него, привыкшего к абсолютному вниманию со стороны Джиёна, это оказалось тяжёлым ударом. - Лучше бы Джиён был моим папой, - сказал он столпившейся кучке родственников, глядя на подарок, который с трудом купил Табло. Да, дорого, но это не то, чего он хотел. Вот Джиён без труда узнал, чего хотел Сынри (приставку с новой игрой, выхода которой он так долго ждал) потому что Джи его слушал, потому что каждое слово, которое он ронял, со смыслом или без, имело отклик со стороны старшего друга. Девятилетний Сынри, конечно же, этого знать не мог, но его родители не первый год ссорились из-за этого. ХёДжун, которая не могла понять причин ревности и злости своего мужа, прозрела именно в тот вечер. Сынри был слишком привязан к Квон Джиёну. Гораздо сильнее, чем к родному отцу. Эта связь на чём-то основана, и если не на родственных связях отец-сын, то Табло ничего не смыслит в жизни. Это было слишком для него. Шлепок пришёлся аккурат в детскую щёку, и маленькая голова метнулась от силы удара, кожа мгновенно вспыхнула алым. Сынри мужественно сдержал всхлип, но слёзы всё же брызнули из глаз. Вечеринка была полностью испорчена, гости разошлись с новой темой для обсуждения (Господи, ХёДжун изменила своему истинному? Как же так?), а брак трещал по швам. Сынри выбежал из дома без куртки, шапки и перчаток в лютый холод, наивно полагая, что так что-то докажет. Он бежал по заснеженным дорогам, скользя по льду, роняя жгущие душу слёзы. Действительно, Джиён бы его никогда не ударил. Он всегда был на его стороне, за него, какая бы ситуация не складывалась, он верил Сынри. Он знал его лучше всех остальных, даже лучше его мамы, он разрешал не спать до полуночи, разрешал есть сладости и всегда смотрел на Сынри такими глазами, что хотелось жить. Отец никогда на него так не смотрел. Он шёл очень долго по тем улицам, по которым ему не разрешалось гулять одному. Уже темнело, он весь продрог, прохожие смотрели на него, и тогда он решил уйти туда, где желавших ему помочь не будет. Он завернул в проулок, где было пустынно, и шёл, опустив голову. В какой-то момент он пожалел, что сбежал, но упрямство не давало ему сбавить шага. Упрямство и обида. Он решил пойти домой к Джиёну, где ему всегда рады. - Сынри сбежал! – плачущую ХёДжун-нуну Джи узнал сразу же. Совещание было тут же прервано, он взметнул ладонь на застывшего помощника, заставляя того заткнуться. Дэсон, сидевший на противоположной стороне круглого стола, обеспокоенно приподнял брови. Джиён встал, отходя подальше от жаждущих крови Джи людей, которые слетелись сюда с другого континента для обсуждения деталей сотрудничества. – Джиён, он сбежал, мы не можем его найти! - Успокойся, - припечатал Джи, мечтая сказать «заткнись!», сжимая в пальцах зажатую золотистую ручку, ощущая, как ужас накрывает его холодной лавиной. Его Сынри пропал. Он думал, раз уж он с родителями, раз уж эта женщина - его мать, он будет в безопасности, а Джи в это время сможет обеспечивать ему безбедное будущее. – Где вы его искали? - Везде, - нуна судорожно вздохнула, и Джи на миг разозлился – какого чёрта Сынри пропал, а она там всё ещё дышит?! - Вызвали кого-нибудь? – Джиён вылетел из конференц-зала, не зная, куда метнуться в первую очередь. Дэсон уже был рядом, готовый выслушать его. – Сынри пропал, скажи ребятам, чтоб искали. Разошли его фотографии, позвони ко мне домой, он мог пойти… - Уже, - Дэсон улыбнулся, демонстрируя свой телефон с фотографией недовольного Тэяна, укутывающего маленького Сынри в огромное одеяло. – Он пришёл к тебе, его застал Тэ, сказал, мальчика уже осмотрели врачи. Всё хорошо. Дэсон похлопал его по плечу, зная, как взвинчен и зол Джи. - Чёрт, - Джи схватился за стену, глубоко дыша, пытаясь отогнать картины расчленённого, избитого или убитого мальчика. Мысль о том, что он мог пострадать, что Джи мог его больше не увидеть, горела огнём, пылала, сжигая всё внутри. Это ни с чем не могло сравниться. Хотелось крушить, ломать, желательно чьи-то кости. – Блять. Нуна. Она была на связи, слышался её тихий плач, она благодарила его. Джиён не дослушал её, отключая связь, и заставил взволнованного Дэ позвонить другу. - Да, пацан со мной, - Тэян говорил устало, приглушённо, видео-звонок грозился прерваться в любую секунду. - Покажи мне его. Тэян закатил глаза, куда-то шагая, а потом показалась знакомая дверь в спальню Джиёна. Пока несчастная дверь открывалась, Джиён успел уже усомниться в собственной адекватности и трезвости рассудка, всё ещё сомневаясь, точно ли его друг нашёл нужного мальчика. - Он отказался ложиться в своей комнате, - сказал Тэ таким тоном, что Джи понял: они к этому ещё вернутся. – Он пошёл к тебе. И, Джиён, его походу ударили. Его щека опухла. Я не стал ничего прикладывать, он и без всех этих холодных вещей замёрз. - Д-дьявол, - голос дрогнул, когда он увидел беспомощного ребёнка, спящего в его кровати, обнимавшего его подушку, лежащего именно на той половине, на которой привык спать Джи. – Сильно опухла? - Заметно. Для Джиёна это было как сквозная рана в самое сердце. Он берёг и лелеял этого маленького человечка, он, блять, не спал, а если спал, то вставал в сраные шесть утра, чтобы этот человечек ни в чём себе не отказывал, чтобы жил, никого и ничего не боясь, он пёр против своих родителей, которые уговаривали его уже признаться в чём-то, он терпел полностью испорченные отношения с Сону-хёном ради него, он убивал людей ради него, топил тела в кислоте, ломал кости, выворачивал кому-то кишки, а кто-то ударил его мальчика. И без всего этого испорченная душа Джиёна требовала крови. Он ощущал, что его гнев возносится на новый уровень, на ещё одну ступень выше. - Ты злишься? – Сынри сидел на его кровати, обнимая подушку, сонный и лохматый. Джиён прилетел первым рейсом, рыча на людей, требующих его внимания. Он плохо спал во время перелёта, татуировка, покрытая рисунком, горела адово всё время. Тупая природа, он не ощутил опасности, когда она настигла мальчика, зато оценил всю её прелесть потом, когда стало поздно. - Нет, - он вздохнул, ослабляя узел галстука и стягивая пиджак. Сынри всхлипнул, позволяя себя обнять. Он удивительно хорошо уместился в его объятьях, заполняя весь воздух своим запахом – грозового неба, дождя, свежестью. Джиён отметил, что его запах стал чуть отчётливее. – Но больше никогда не убегай, ты мог потеряться, тебя могли похитить, ты мог пострадать. Сынри, поклянись мне. Он мог наткнуться на кого-то вроде Джи, такого же больного ублюдка. - Ты был далеко, - Сынри сжал пальчики на тёмной ткани рубашки, бубня. – И мой день рождения сразу же испортился. Не уезжай больше, Джиён. - Мне сказали, ты плохо себя вёл. Почему? - Папа меня ударил. Джиён весь окаменел, сжимая челюсти. Его глаза перестали видеть ясно, когда он услышал этот тихий голос, какую-то полу-просьбу, полу-жалобу, наверное, Сынри не осознавал этого, но своим откровением буквально попросил наказать того, кто это сделал. Джиён не удержался, целуя маленькое ухо, горящим взглядом глядя вперёд, ощущая, как ярость настигает его, накрывает и подавляет. - Он больше этого не сделает, маленький. И Джиён уже никогда не станет прежним.