Playing With Fire

Больше Сынри с ним не разговаривал. Не то чтобы Джиён спешил завезти с ним беседу, спрашивая о том, что он хотел бы на ужин, но все его фразы уходили в пустое никуда. Все его слова, полные отчаяния, оправдания, даже в какой-то момент – молитвы, пропускались мимо ушей, и Сынри вовсе не строил из себя недоступную сломавшуюся башню. Он просто словно был не тут, не с Джиёном. Среди заснеженного леса, среди темноты и холода, скрывался дом. Он был огорожен высоким забором, на его территорию нельзя проникнуть без спроса, его нельзя покинуть просто так. И в нём был заточён один лишённый свободы человек. Джиёну не у кого спрашивать совета. Ему не на кого понадеяться в этом вопросе. Ему никто не принесёт ответ в письменном виде, не скажет сделать именно этот выбор и ему вновь придётся делать его самому. В его мыслях двадцать четыре на семь засела лишь одна пластина – Сынри несчастен. И несчастным его делает Квон Джиён. Было странным осознавать, что держит его здесь не для того, чтобы сделать Сынри лучше, а потому что того желает только его собственная эксцентричность. Тот, кто должен был его защищать и беречь, освещать тёмные углы, согревать холодными ночами. Он смотрел на запертую дверь спальни и знал, что Сынри сейчас не спит, лежит, уставившись в потолок и слушает тишину. Думает о том, что находится под одной крышей с безумным убийцей. Запертый тут, он чах как цветок без Солнца. И это разбивало Джиёну сердце. - Он опять не съел ничего? – Джиён буквально ощущал осуждающий взгляд на своём затылке, пока сам пытался затолкать в себя хоть кусочек еды. Ханбин стоял за его спиной с полным подносом еды, молчаливо укоряя и обвиняя. Наверное, будь он у него возможность, он бы его прикончил, как пить дать. - Нет. - Ты пытался… - Я ему даже угрожал, господин Квон, но он молчит и даже не дёргается от резких звуков. Молодой мужчина, буквально сопляк рядом с Джиёном, разговаривал с ним таким тоном, будто отчитывал щенка за пролитое молоко. Но Боже, как же сильно ему было насрать. Он настолько погряз во всём этом дерьме, что даже не уверен, не спит ли часом прямо сейчас. - Чтобы ты сделал на моём месте? – Джиён смотрит в окно, сидя за столом. В гостиной горит камин, и лишь свет пламени освещает глухую темноту. – Вот ты знаешь всю историю, знаешь, что я сделал. Если бы ты был мной, на что ты бы решился? - Отпустить его. На удивление, Сынри не пытался сбежать. Он просто не выходил из своей спальни, не ел, не разговаривал и почти напоминал трупа, когда Джиён без стука зашёл к нему. Любимое лицо было бледным, сильно осунувшимся, но самое страшное – смертельно злым. Сынри буквально плавился от собственной злости, от собственной ярости, как будто в горящей лаве. А Джи знает, каково это, когда собственные чувства убивают, сжирают живьём. - Ты можешь уезжать. Сынри поднимает свои почти выцветшие глаза, они уже не такие чёрные, но всё ещё безумно красивые. Он очень много плакал и это видно по его лицу, по его глазам, слышно в его дыхании. И это, наверное, прямой путь в ад, но Джи всё ещё хочется его обнять и сказать, как сильно он его любит. Что никто и никогда не сможет полюбить его также, никто и никогда не сможет желать ему столько всего хорошего. - Куда? Хочется пойти на попятную. Взять свои слова назад. Никуда его не отпускать. Да, Сынри выберется из этого ада, а Джиён? Джиён это заслужил. Он останется тут навечно. Хоть раз в жизни. Он хочет не быть конченным эгоистом. - Куда тебе захочется. Сынри собирается довольно быстро, как впрочем, и всегда. Ханбин сам вызывается его сопровождать, просто собирается вместе с ним и никто не возражает. - Я должен знать о тебе всё, - твёрдо говорит Квон, сжимая капюшон аккуратной тёмной толстовки, в которую закутался Ри. – Куда ты идёшь, где ты живёшь, с кем общаешься. Сынри вырывается из захвата и уже собирается закричать, но замолкает, ощутив горячую ладонь на своей макушке. Он смотрит на Джи долгим, странным взглядом, и выглядит в эти секунды безумно уязвимым, слабым. Джиён позволяет себе впитать это мгновенье в память. Они прощаются, на самом деле собираются сказать друг другу последние слова и дать Джиёну жить в смятении, в ожидании, в предчувствии всю оставшуюся жизнь. Он знает, на что идёт, знает, какие последствия у этого поворота будут, но послушно остаётся на месте, не пытается перехватить узкую кисть с пухленькими пальчиками и не заставить остаться силой. Снова обмануть чужие ожидания, снова стать чудовищем в этих прекрасных глазах. Теперь, навсегда. Он даёт возможность своему сокровищу, самому важному кусочку своей жизни, идти дальше. Оставить всё это дерьмо тут, вместе с Джи. Он хочет сказать ему о том, как сильно его любит, но молчит, не ждёт последних слов, и хотя Ханбин, держащий чемоданы с лёгким смятением, говорит «до скорой встречи», Джиён уверен, что они больше не увидятся. Он смотрит в спину мальчика, что украл его сердце и покой одним своим присутствием, и опускает его туда, где золотом освещены все пути, где светло и тепло, где нет бесконечного снега. Сынри мельком разок оглядывается, будто всё ещё сомневается, что их отпустили. И сколько бы его сердце сейчас не разрывалось на части, сколько бы ужасных мыслей не кинулись на него в одно мгновенье, он всё ещё держится, всё ещё стоит на пороге гостиной, в Сеуле, и смотрит, как часть его души покидает его навсегда и чувствует, что это правильное решение. - Ты совершаешь ошибку! Джиён смутно помнил эту историю. Тэян потерял свою пару по глупости, по неопытности, по молодости. Они встретились слишком рано, он был человеком, которому необходима свобода и он стал отрицать их связь, не пошёл навстречу, не ответил на чувства, и она умерла, её душа не вернулась к ней и она умерла в муках, снедаемая болезнями, болями, страданиями. Умирать, зная, что ты никому не нужен, самое ужасное. Это то, что ждёт Джиёна. - Не надо его опускать, дождись его ответного имени, он сам пойдёт к тебе навстречу! – Тэян так громко и отчаянно возмущался, казалось, ещё чуть-чуть и он запрёт Сынри в спальне сам. – Почему ты делаешь это? Я был на твоей стороне, потому что ты говорил, что пойдёшь на всё, чтобы его удержать. А сейчас ты сдаёшься! Тэян никогда не наседал на него со своими советами. Он мог ему что-то сказать, ненавязчиво в чём-то упрекнуть, намекнуть на своё мнение, но никогда не настаивал на чём-то настолько сильно. Как будто заставлял принять его выбор, и Джи хотелось ему поддаться, хотелось принять его сторону, позволить себе и дальше так жить, дальше так присваивать чужие минуты жизни, существовать краденными моментами, буквально урывками. От одной захлопнутой двери перед носом до другой. От одного крикливого разговора до другого. От одной молчаливой стены до другой. Он мог бы, правда, мог бы, так жить. Зато видеть драгоценное лицо каждый день, знать, что он тепло одет и не умирает где-то за много миль, не болеет, не страдает с голоду, его никто не обижает. - Не могу, - тихо говорит Квон, ощущая ту непосильную ношу уже чётче, уже ярче. – Он должен быть счастлив, и если залогом его спокойствия является моё отсутствие… То так тому и быть. Джиён никогда бы не подумал, что от тоски можно умереть. Не фигурально, не морально, а по-настоящему, физически. Он не знал, что можно так сильно скучать, что можно умирать от желания увидеть или услышать, что можно утонуть в собственном горе. Он не мог ни дня прожить без желания сорваться с крыши, вскрыть себе глотку или застрелиться. Наверное, это были сигналы его сущности, которые отсылались ему, чтобы дать понять – жизнь без части души невозможна. Пальцы дрожали, так сильно хотелось всё это завершить. Оно накатывало, с самого начала очень сильно, сразу же подгребая под собой, и сделать было ничего нельзя. Его тело стремилось истощить себя, впасть в кому, оно требовало просто смертельное количество сна, чтобы уснуть и проснуться, когда к нему вернётся его родственная душа. Он не мог есть, хотя понимал, что надо, что иначе он правда умрёт, но каждый кусочек еды приносил боль, и это при условии, что он усваивался. Он смотрелся в зеркало, видел своё истощение в осунувшемся лице, в прозрачных глазах, которые почти теряли свой природный карий цвет. Чувствовал, как жизнь покидает его в том, что не мог поднять вещи чуть тяжелее пяти килограмм. Во снах он мог его видеть. Он понимал, что спит, что это просто видение, которое рассеется с наступлением рассвета, и от этого было проще, он не знал, сможет ли встать и идти дальше, если обманется сном хотя бы раз. Но он не мог контролировать ход событий и спросить Сынри, счастлив ли он сейчас. А так хотелось. С тобой всё хорошо? Ты тепло одет? Ты вовремя кушаешь? Ты счастлив без меня? Хотелось утонуть в дожде, в запахе, который приносил с собой как покой, так и горечь утраты. Хотелось жить в вечной темноте, в вечном дожде, вдыхать его запах, запах осени и сырости. - Твоё тело, - беспомощно шепчет Тэян, с силой сжимая исхудавшие плечи и стараясь унять чужую дрожь. Джиёна выворачивало с невероятной силой, он буквально лежал на тёплом полу ванной и, кажется, собирался испустить дух. – Твоё тело борется с тобой. - Ничего не могу поделать, - Джи усмехается, сгорая от боли, через которую собственное тело проносит его. – Сынри не хочет меня видеть, я не могу быть с ним против его воли. - Зато умирать, я смотрю, ты горазд, - в голосе друга много сожаления и огорчения. – Говорил же тебе, не отпускать его. Какими бы крутыми доводами не обладали люди вокруг, которые видели или догадывались о состоянии Квон Джиёна, он не мог ничего с этим поделать. Это было на уровне его инстинктов, которые бунтовали и требовали назад своё. Как болезнь, она сидела в нём и с каждым днём сжирала его. И лекарства не было. Он не сожалел. Да, было трудно, было смертельно тяжело пытаться шагать дальше, пытаться жить, заставлять себя дышать, оставаться человеком с чётким осознанием того, что то, что тащило его в последнее время, никогда к нему не вернётся. Он лишён счастья навсегда и нет ничего, что могло бы это исправить. И его тело знало это – без души оно гнило. Он знал, что Сынри сейчас уже учится. Они живут с Ханбином в маленьком городке Японии, Сынри пустился во все тяжкие и много гуляет по ночам, но Ханбин, говорит Тэян, приглядывает за ним и всё будет хорошо. Отлично, замечательно, лучше всех – не будет никогда, но уже так неплохо. Сынри продолжает жить, на нём появилась метка и он даже позволил Джиёну увидеть её, через фотографию, с повёрнутой вбок головой, и кончики его осветлённых волос попадают в кадр. Джиён видит своё имя, гладит фотографию и уговаривает себя не распадаться на части. Сынхён был болен. Тэян сообщает об этом невзначай, мельком, будто хотел бы это скрыть, но не может. Умирал от рака. И забрал с собой весь покой и стабильность, буквально с корнем вырвал и утащил с собой в ад. Вот только он умер, а Джиёну надо жить, надо пытаться не сдохнуть от бессилия, от тоски и это так невозможно, почти нереально, уму непостижимо, легче Луну с места сдвинуть. Иногда ему снилась беременная ХёДжун, строго разглядывающая детские кроватки и спрашивающая, какую выбрать. И Джиён поддавался только таким снам, он покорно смеялся, выбирал, или спорил с ней и ощущал, как счастье витками оплетает его сердце, потому что если нуна жива, значит, он не совершил свою главную ошибку. Иногда так хотелось избавиться от ощущения вины хотя бы на миг, на короткое мгновенье, и почувствовать что-то кроме сожаления. - Ты не можешь больше ездить в офис, - Тэян с хлопком закрывает папку, отметив красной пастой пометки на исправления. Его голос становится таким строгим, будто голос отца, ругающий сына за хулиганьё. – Поэтому хватит порываться каждый раз, когда тебе кажется, что… - Я умираю, Ёнбэ. Он осекается, сглатывает и муки сожаления так отчётливо видны на его смуглом лице, что хочется его пожалеть. Джи не знает, видел ли его улыбающимся, наверное, с такими глазами, он бы покорял сердца дам на раз-два. - С чего ты взял? – медленно спрашивает он, разглядывая беспомощное тело, съеденное беспощадной природой. Джиён из постели выбирается раз в два-три дня, передвигается почти по стеночке от того, каким слабым он стал, питается чуть ли не через трубочку, не способный иной раз проглотить что-то крупнее зёрнышка. Осенние лучи солнца играют оранжевыми бликами на его нездорово-бледном лице и Тэян видит это очень отчётливо и ясно. Видит отпечаток приближающейся смерти на его руках, лице, в глазах. - Я чувствую. И Тэян ему верит. Квон Джиёну сорок два года. Он умирает от того, что его родственная душа отказалась от их связи. - Ты же знаешь, да, - Тэян сжимает в пальцах ручку с красной пастой, возвышаясь над постелью друга. – Я убил свою пару таким образом, даже не догадываясь, даже не представляя. Хёрин умерла много миль далеко от меня, я ничего не почувствовал, потому что отрицал нашу связь. Он тоже может… - Я ему позволю, - слабо говорит Джи, всё ещё глядя на распахнутые шторы, глядя на последнюю осень в своей жизни. – Позволю этого не знать. Лучше так, чем он сделает это своими руками. Уж умереть-то я смогу без чужой помощи и не тревожа его. - Ты не понимаешь! – кричит Тэян, швыряя папку на постель. – Ты не представляешь, через что я прошёл, когда узнал о том, что она умерла! Я почти сошёл с ума, Джиён. А она до последнего вздоха считала, что я её пара. - Я знаю, - Джи мягко кивает, почти улыбаясь. Кожа губ трескается и вновь чуть кровоточит. Он тоже будет до последнего своего вздоха любить Сынри всей своей кроваво-алой душой. – Пусть он продолжит свою жизнь без меня. Когда я умру, он сможет вздохнуть спокойно. Сейчас он наверняка… несчастлив. Сам он убить меня не сможет, а так… Так я сделаю для него хоть что-нибудь. - Лишаешь его выбора, - горько говорит Тэян, почти с омерзением глядя на него. – Опять не даёшь ему выбрать, не прощаешь себя вместо него. - Я просто делаю выбор за него. Потому что он не знал, что хуже – сделать выбор, ошибочный, или же дать ему это и осознать, что ничего не изменилось и Сынри ненавидит его, открыто встретиться с его жадным желанием уничтожить Джиёна, как он сделал с его жизнью. Разрушил её, спалил, дал сгореть ей в алом пламене. - Это не правильно, Джи. - Я всё сказал, - твёрдо произносит Джиён. – Я хочу, чтобы ты позаботился о нём потом. И всегда делал это, пока ты жив. Это то, о чём я прошу тебя. Пожалуйста. Его сердце не способно жить без Сынри в лучше бы это было преувеличением, ложью, шуткой. Он знал, почему-то догадывался, предполагал. Они ведь и раньше разлучались, все эти поездки, лагеря и прочая ересь, когда Джиён желал ему спокойной ночи не лично, а по телефону, и от этого хотелось вскрыться, наталкивали на определённые мысли. Джиён страшно скучал. Иногда он не мог от этого избавиться вообще и существуют, оказывается, такие ощущения, которые не забываются ни на миг. Ни на один грёбанный миг, ни на секунду. Он скучал так сильно, что был не способен думать о чём-то другом, кроме как ещё раз увидеть его. Он просматривал их фото, совместные и только Сынри, заново вспоминал моменты, когда он мог просто обнять его и получить дозу любви и тепла в ответ. И эти моменты совсем не делали его чуть более счастливым. - Я бы так хотел, - слабо шепчет он, слыша, каким мягким становится голос Дэсона, зовущего его, воркующего с ним, утешающим его. Уговаривающим его отпустить все переживания, мысли. – Так хотел его увидеть ещё один раз. За окном льёт сильнейший в этом году ливень, барабаня по крыше маленького домика. Джиён внезапно захотел вернуться в этот дом, в котором произошёл не самый приятный разговор. Тэян привёз его с грёбанным чудом наперевес, потому что друг был так слаб и немощен, что иной раз не понятно, спит ли он или… Говорят, люди чувствуют свою скорую кончину. Джи вёл себя странно, на удивление совсем мягко, говорил тихо и смотрел рассеянно, будто не мог сосредоточиться на чём-то одном. - Ты… Тебе холодно? – Тэян осторожно подтыкает одеяло, вздрагивая от звуков грозы. Он сидел с мутными подозрениями, которые отзывались болью в его сердце, но не мог ничего сделать. – Твои руки совсем холодные, дружище. - Всё хорошо, - отвечает он, усилием воли заставляя свои глаза держаться открытыми. Как странно, дышать у него едва получается, так тяжело и трудно, сил не хватает, а слёзы собираются в уголках глаз очень легко. Значит, он умрёт плача? – Ты ведь… Ты ведь, да…? - Тихо-тихо, - утешает Тэян, поглаживая его волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. – У тебя совсем не осталось сил, поспи. - Ты ведь о нём позаботишься, да? Тэян порывается что-то сказать, по нему видно, хочет огрызнуться, но в последнее время, он совсем покладистый с ослабшим Джи. Это на уровне его затихающих инстинктов – знать, что даже после того, как его не станет, Сынри будет в порядке. Каждый день. Каждый миг. Что его ждёт хорошее, светлое будущее там, где светит Солнце и много света. Джиён отпустил его из своего холодного замка, из своего ледяного плена. И хочет любить его всем слабым сердцем до последнего вздоха. Он бы хотел многое ему рассказать, услышать от него что-то мягкое, приятное, почувствовать тепло его рук ещё раз. Дать ему лучшую жизнь. - К-конечно, он будет в порядке, - улыбается Тэян, сжимая в пальцах другой руки кончики совсем холодных пальцев Джиёна, и тот совсем не ворчит, потому что не чувствует этого. – Я клянусь. Скольких он людей убил, скольких людей лишил надежды, и сейчас, как неприкаянный, ждёт чуда, ждет, что его душа к нему вернётся, но этого не произойдёт, не с ним. Сейчас он ощущает свою ношу как никогда ясно, чётко, она на нём всегда была и будет, и он заберёт её с собой. - Спасибо, - щурится Джи, поддаваясь, прикрывая глаза. Дэсон говорит ему – всё в порядке, ты можешь отдохнуть, идём со мной. Тянет к нему свою руку, не смотрит обвиняюще и стоит совсем расслабиться, как обнимает. – Я бы так хотел… увидеть его улыбку ещё хоть раз. Когда Джиён замолкает, Тэян пытается сосчитать количество капель, бьющихся о крышу дома, так громко они падают с тяжёлых ночных туч, прежде чем он заговорит своим слабым голосом снова. Но этого не происходит ни спустя пятнадцать ударов, ни спустя тридцать. - О господи, - слабо шепчет Тэян, понимая, что дыхание у лежащего Джи не слабое, его вовсе нет. Он тормошит его, наплевав на осторожность, с которой он обращался к нему все последние недели. Почти холодное тело, теряющее последние остатки тепла, выскальзывает из бесконечного кокона одеял, Тэян трясёт его, зовёт по имени, прикладывается ухом к худой груди и почти рычит от бессилия, не слыша слабого стука сердца. – Нет, нет, нет, Джиённи, пожалуйста, не умирай, не умирай, не умирай, он приедет, вот увидишь, я связался с ним, прости что не сказал, он едет, он приедет завтра, Джиён, пожалуйста, ты должен продержаться… Пожалуйста, Джиён! Не будь ублюдком хотя бы раз! Он ведь будет так плакать из-за тебя, сукин ты сын… - Сынри? На том конце связи стоит глухая тишина. Тэян знает, что это он, этот пацан, и поэтому терпеливо ждёт ответа. На улице осень, в своём красиво расцвете, когда тепло и всё ещё греется. - Тэян, - мягко отзывается Сынри, вздыхая. - Как… - Тэян очень давно не слышал мальчишеского и высокого голоса Ри. Он хочет даже записать их разговор, потому что Джи чахнет буквально на глазах, а это… Может быть, дало бы ему хоть какие-то шансы. – Как ты поживаешь? - Всё хорошо, - медленно произносит он и снова молчит. Он не спрашивает про дела Тэяна, но и не надо. Дело не в вежливости. Дело в нежелании знать. - Я хотел просто сказать тебе, - Тэян глубоко вздыхает, разочарованный тем, что не может подобрать правильных слов. Дэсон бы смог. Дэсон бы не позволил всему этому докатиться до такого состояния. – Что Джиён может умереть, если ты не вернёшься. Снова наступает длинная пауза, Сынри дышит, это слышно отлично. - Что? - Связь, она такая, - слабо бормочет он. Так в двух словах не объяснишь, а надо, надо убедить его, рассказать, что это не шутки и лучше бы вернуться назад. – Джиён сильно болеет от того, что ты далеко. Это психологическая атака его тела. Если ты… Если ты ничего не сделаешь, он правда, может умереть. - Мне плевать, - в его голосе мерзко сочетаются ложь и злость. - Ты, глупый мальчишка, должен понять! – на него оглядывается соседка, которая заносит корзину с цветастыми листьями в дом. – Если он умрёт, то тебе придётся жить с этим! Смерть родственной души это не игрушки! - Он убил моих родителей! - Он совершил много ошибок, но он любит тебя, - говорит Тэян и сам понимает, что чувства так просто словами не передать. Это надо увидеть, прочувствовать, ощутить на себе. – Так сильно, Сынри. Если он умрёт, ты очень многое потеряешь. У тебя ведь… больше никого нет. Тэяну хотелось подобрать нужные слова, найти к нему подход, уговорить. Но он не знал, способен ли. Он чувствовал это – приближающуюся горечь от неизбежной потери, но почему они сами этого не понимали? Жизнь даётся один раз. Сынри сначала снова молчит, а потом всхлипывает и это так отчётливо слышно, словно он тут, рядышком, собирается расплакаться. И Тэяну его немного жаль. - Он убил моих родителей, - гнёт он своё, но он уже действительно плачет. Всхлипывает, почти скулит, зажимая рот ладонью. – Но я не могу его возненавидеть, сколько бы не старался! И это так… мерзко. Я ненавижу себя за это, но, правда не могу… Я говорю себе каждый день – не скучай, не плачь, он сделал это и ты сделай ему невыносимо больно, но я страдаю и скучаю! Я знал своих родителей всего девять лет, и так по ним не страдал. Но Джиён… сколько бы я не старался, не могу вспомнить о нём что-то плохое, всегда только хорошее, только счастливое! Как бы не хотел возненавидеть, чувствую только благодарность и эта чёртова метка… Она просто уничтожает меня… Я так устал бороться… - Возвращайся, Сынри. Пока не поздно. - Ладно, я… Я скоро буду там. Только не говори ему, хорошо? Пусть он останется в неведении до конца.