Playing With Fire

Долго думать и строить планы никто Джиёну времени не дал, возможно, это была его ошибка, и он сам виноват в том, что вынужден был решать самолично и скоротечно, куда везти своего маленького беглеца. То, что домой нельзя и безнадёжно надеяться на то, что кучка рослых мужчин удержат пацана внутри здания жилого дома, он понял сразу же. Сынри слишком изворотлив, слишком сильно желает выяснить правду, и то, что он немного потерял всякий страх играло не в пользу связанного по рукам Джи. - Везём на Чеджу, в мой дом, - Джи прикусил большой палец, раздумывая, какие дальнейшие действия повлекут за собой минимум потерь. – На вертолёте будет быстрей. Сынри в его руках лежал смирно, уже не такой лёгкий, как прежде, он знатно давил на колени уже спустя час езды. Но его тяжесть была приятной, Джи с удовольствием делал это, предчувствуя скорую долгую разлуку. Когда он был таким беспомощным, тёплым от дыхания Джиёна, спокойным и не пытающимся перевернуть жизнь своего опекуна с ног на голову вопросами, хотелось так крепко к себе прижать. Дом в Чеджу был отличным вариантом. Он был отгорожен аккуратным лесом, скрыт от чужих глаз высоким забором, при желании охрана могла контролировать каждый обжитый уголок дома и для Джиёна, который хотел сделать одну из самых ужасных ошибок в своей жизни, этот вариант был чудом. Как спасением, так и погибелью. Иногда так случается – ты знаешь, что прыгать нельзя, но делаешь это, выбираешь из двух зол меньшее, какой бы выбор ты не сделал, он будет ошибочным, и ты всё равно проиграешь. Он передал бессознательную ношу Ханбину, который с трепетом понёс его наверх. Джи смотрел ему в спину, хотя бы на короткий миг ощутив спокойствие. Знание того, что его душа тут в безопасности, отгороженная от чужих глаз, в тепле и тишине, стоило так многого. Чьей-то жизни. - Ты хочешь запереть его тут, - говорит Тэян голосом «разубеди меня сейчас же», осторожно сведя брови. Он точно не хотел упрекать Квона, но, кажется, его тело делало это вместо него. – Запереть тут, вместо того чтобы поговорить. - Я не вижу другого выхода, - раздражённо бросается Джи, тут же понижая голос, чтобы не разбудить спящего и вымотанного Сынри. Дом был погружён в звенящую тишину, как в замёрзшее царство, как в сказке про вечную зиму. - Он точно есть, - продолжает гнуть Дон, отчаянно стараясь не давить. Он как будто хочет указать рукой вперёд, взгляни, он есть, этот чёртов, проклятый выбор, просто сделай это. Джиён не хотел. - Я знаю, что бегу от правды. Но сейчас я не готов говорить с ним на эту тему. - Открою тебе секрет, ты никогда не будешь готов. - В общем, проследи, чтобы твои ребята всё тут держали под контролем, - Джи перешёл на тихое рычание. – Клянусь, если Сынри удастся сбежать отсюда, никого в живых не оставлю. Тебя в первую очередь. Тэян с секунду сомневается, желая что-то возразить, но лишь молча кивает. Ещё минуту назад казалось бы, его лицо было полно негодования и недовольства, но уже сейчас он лишь соглашался и подчинялся. Джи знал, что может ему доверять. Больше, чем себе прямо сейчас – казалось, он не знал даже, правильно ли дышит и так ли моргает. Сынри был в одной из комнат наверху. Джиён должен был подняться и увидеть его в последний раз перед тем, как уедет (сбежит), но, наверное, подсознательно он знал, что не сможет попрощаться всерьёз. Как бы того не требовала ситуация, а просто взять и перестать видеть любимое лицо он не мог, это как заставить себя перестать дышать и надеяться, что тело послушается и умрёт. Это на уровне инстинктов, на голом желании жить – видеть его, чувствовать, касаться и дать своему сердцу впустить его ещё глубже. Никто его не спрашивал, никто не давал ему выбора, это просто случилось, произошло, и времени раздумывать тогда не было. Его душа и сердце просто в какой-то момент обрели хозяина, вторую часть, и с этим нельзя было ничего сделать. - Поднимешься? – почти равнодушно спросил Тэян спустя два часа бесцельного разглядывания потолка и стен, отворачиваясь от одного из своих подчинённых. Солнце садилось в это время очень рано, окрашивая снег вокруг в яркие оттенки рыжего. - Да, - Джиён глубоко вздохнул и пошёл в сторону лестниц. Он шёл к нему с чётким чувством осознания проигрыша. Это знали все, кто находился тут. Держать кого-то взаперти абсолютно глупо, делать из Сынри пленника всё равно, что надеяться на чудо. Но был ли другой выбор? Хоть один чёртов раз был ли другой выбор? Мог ли Джиён с самого начала надеяться на хороший конец? Или с самого начала он должен был смириться с тем, что его жизнь заведомо приговорена к одинокому концу? Он хотел бы ему сказать – я делал это для тебя. Каждый мой шаг. Каждое моё решение. Каждый мой вздох. Но сказать это, всё равно, что обвинить во всём Сынри, всё равно, что переложить свои грехи на его плечи. Они никогда не приезжали в этот дом вместе, Сынри тут по сути и не был, только слышал и видел по фотографиям. Они хотели приехать сюда на его каникулы. Ханбин стоял возле дверей, глядя ровно вперёд. Он был в числе тех, кто останется тут. - Он ещё не пришёл в себя? - Ещё нет, - в голосе парня послышались нотки сожаления. Наверняка, ему было жаль, что пришлось ударить своего юного хозяина. – Но я проверил, никаких признаков сотрясения или ухудшения состояния. Наверное, он и сам вымотался. - Должно быть, ты прав, - заходить вмиг расхотелось. Стоило Джиёну немного расстроиться ближайшей перспективой, как за дверью послышался треск, сильно напоминающий звук разбитого стекла. Ханбин долго размышлять не стал, распахивая двустворчатую дверь, хватаясь за оружие на поясе. Джиён забежал следом, страшно опасаясь убедиться в своих домыслах, но понимая, что бессмысленно бояться неизбежного. Сынри, уже проснувшийся и одетый лишь в тонкую кофту и брюки, стоял на подоконнике одной из спален, хватаясь за рамки разбитого окна. Холодный ветер влетал в спальню, растрёпывая чёрные волосы, вмиг окрашивая его бледные скулы в алый. Стоял так, словно раздумывал, что хуже – прыгнуть с высоты второго этажа или же остаться тут. - Сынри! – Ханбин убрал ружьё, чуть расслабляясь. По мнению Джи, совершенно напрасно. – Ты в безопасности, не надо делать этого. Ты дома, успокойся. В комнату вместе с ветром врывались лучи закатного солнца, было так красиво, свежо и чисто. Вместе с запахом снега лёгкие заполняли запахи дождя – природного Сынри, такие любимые, знакомые. Осознание того, что уже никогда и ничто не будет прежним было с Джиёном всегда, он знал и помнил, ни на секунду не забывал, что живёт краденными мгновениями, пока ему это позволяют. И, наверное, он должен был привыкнуть, как-то подготовиться, но, оказывается, привыкнуть к тому, что земля из-под ног может в любой момент вывернуться наизнанку, нельзя. И подготовиться тоже не получится. - Помнишь, - разбитым голосом спросил Сынри, всхлипывая. Он плакал, не пряча дорожек слёз, как делал это обычно. – Ты говорил, что если я окажусь в таком месте, где быть мне совсем не хочется, то лучше бежать всеми возможными путями? Ты говорил, что найдёшь меня, где бы я ни был, и вытащишь оттуда. Говорил, что моя жизнь – самое важное для тебя! Так вытащи меня отсюда! Я не хочу быть тут, Ханбин! Ханбин растерянно застыл, не зная, что сказать. Он неуверенно ожидал приказов со стороны Джиёна, но совершенно точно готовый броситься вперёд и поймать непутёвого мальчика. - Сынри, - мягко произнёс Джиён, делая к нему крошечный шаг. - Не подходи, - Сынри выставил перед собой ладонь, опасно балансируя на краю. Окно было полностью выбито близлежащим стулом, наверное, Сынри не смог его открыть. – Я прыгну. Лучше сломать себе что-нибудь, чем… - Можешь прыгать, - согласился Джи. – Прыгай, если тебе угодно. Переломаешь себе ноги, но уйти уж точно не сможешь. Ты останешься тут. - Ненавижу тебя, чудовище! - А если ты сделаешь это, то я накажу твоего Ханбина как того, кто за тобой не уследил. И поверь, обычными переломами он не обойдётся. - Как ты… - Сынри беспомощно заплакал, прикладывая ладонь к покрасневшему лицу, отчаянно пытаясь надышаться. Джиёну хотелось его оттуда снять, прижать к себе и никогда не отпускать. Не пугать его ужасными угрозами, а успокоить. – Ты же не… Когда ты стал таким, Джиённи? Ты же не такой… Ханбин подошёл к нему, протягивая руку, за которую Ри в спешке схватился, спускаясь вниз. Он продолжал плакать, не поднимая глаз, вцепился в плечи своего спасителя, прячась за ним как за щитом. Ханбин обнял его, что-то нашёптывая, успокаивая, убивая Джиёна. Человек, который всегда искал спасения в нём, сейчас его боялся. - Почему ты делаешь это? – Сынри свёл брови, его лицо искажалось в чистой муке, он продолжал плакать, не понимая, полностью запутавшийся, напуганный и буквально выкинутый в иной мир. Джиён бы правда мог отдать жизнь за то чтобы не видеть этого. – Что с тобой стало? Глаза, которые он целовал перед сном – малышом Сынри часто сопротивлялся, не желая засыпать. Руки, не такие изящные, как у Хёджун-нуны, с пухленькими пальчиками, которыми он цеплялся за волосы на затылке, заливаясь смехом. Его нос, губы, волосы, голос. Его манера громко смеяться, его слёзы, его слабости, его маленькие привычки. Его круги под глазами даже от лёгкого недосыпа. Джиён так сильно его любил. Любил всего, полностью, с головы до пальцев ног. Он мог бы быть, кем ему захочется, кем угодно. Он был бы ему утешеньем, крепостью, домом, в котором он мог бы спрятаться. Глотком чистой воды в пустыне, лучшим другом, братом, отцом, любовником. Всё то, в чём он нуждался. Он мог бы, правда, заменить весь мир. Но нужно ли ему это? Ты плачешь. Это моя вина? Джиён прижал кулак к губам, пережидая моменты слабости. Боль затопила его тело, но не так, будто лавиной, волной, а будто бризом, осторожно, но неотвратимо, неминуемо. Он понял, что настал тот момент, когда ему надо вытащить на стол всё то, что у него есть и попытаться заплатить за всё, что он сделал. И от понимания того, что цена невозможно высока, ему захотелось умереть. - Сначала ты покушаешь, - тихо произнёс он, отводя взор на распахнутое окно. – Успокоишься. Если надо – отдохнёшь. И только потом мы поговорим. - Что? – слабый голос Сынри разрезал лёгкую тишину, Джиён попытался впитать это в себя, оставить в себе. - Я отвечу на все твои вопросы. Кушал Сынри в спешке, наверное, даже не распробовав нормально суп. Он всё время смотрел на тихого Джиёна, будто ожидал, что тот сбежит или исчезнет, забрав с собой все ответы. Спорить о важности принятия пищи Ри не стал, отлично зная, что легче сдвинуть дом с места, чем разубедить старшего. Он лишь старался сделать всё быстро, даже послушно переоделся и выпил какао, обжигая язык. Квон отпустил охрану по периметру дома, лишь успев принять горячий душ, перед тем как осесть в одной из гостиных. Тэян умудрился разжечь там камин, отогревая комнату. - Садись, - Джиён мрачно кивнул на одно из кресел, сам располагаясь напротив, усевшись на подлокотник. – На случай, если ты не знаешь – весь дом отцеплен охраной, сбежать не получится и даже если ты услышишь что-то из невозможного, ужасного и… мерзкого, ты не сможешь уйти. Ты прямо сейчас дашь мне обещание ничего не вытворять потом, не пытаться убить ни себя, ни кого бы то ни было ещё, а спокойно всё выслушаешь и не будешь… Джи не договорил, вздыхая. На удивление, он чувствовал себя спокойно. Отрешённо. Сейчас он собирается до фундамента разрушить свою жизнь, а особой паники он не ощущает. - Я понял, - Сынри послушно кивнул, уже в нетерпении ёрзая, глупый, даже не представляя на что соглашается. Джиёну захотелось погладить его по голове, сказать – не заморачивайся, не думай об этом, живи так, как хочешь. Все беды будут обходить тебя стороной. Я с тобой. Я люблю тебя. - На случай, если ты начнёшь буянить, то Тэян вколет тебе успокоительное. Ханбин сейчас заперт в одной из спален, он тебе не поможет. Сынри гулко сглотнул, осторожно озираясь. В тёплой гостиной они были одни. - Не бойся, - мягко произнёс Джиён, против воли нежно улыбаясь. – Я не причиню тебе вреда и другим не позволю. Со мной ты в безопасности, помни об этом. Огни жаркого камина отражались в чёрных глазах Сынри, пока он неотрывно смотрел только на него, только ему в глаза, словно заколдованный. На улице были морозы, пушистый снег, солнце уже село и ночная темень будто успокаивала – всё как любит Джиён. - Я встретил твою маму гораздо раньше хёна, - голос почему-то опустился до тихого шелеста. Джиён не смог заставить себя говорить громче. Наверное, он надеялся, что если говорить тише – то ужасы его поступков будут не такими ярко-красными. – Я был в неё влюблён. Она была потрясающей. Ну, знаешь, честная, добрая, из тех, кто не смотрит на деньги и любит сердцем. Я не смог её завоевать. Мы не были связанными, ей всегда был нужен только Сону-хён, и меня довольно быстро отпустило. Сынри слушал про своих родителей с щепоткой боли, интереса, тепла. Он любил их, нормально, что он скучал, и жаль, что уже ничего не изменить. Джиён не может сосчитать то количество раз, когда хотел бы, чтобы ХёДжун могла обнять своего сына и утешить, принести ему то несравнимое ощущение тепла и защищённости, о котором Джиёну можно только мечтать. - Затем они поженились, и твой отец ушёл с работы, на которой хорошо зарабатывал из-за того, каким способом добывались те деньги. Он был глупым, но честным, - Джиён почему-то по-доброму усмехается, вспоминая те времена. Хёджун закатывала те ещё истерики, когда узнала, чем на самом деле занимается отец Джи. Выбирала голод, но зато честно и по-человечески. – А потом у них родился ты. В тесном доме, где все щели пропускали декабрьские ветры, и нуне приходилось исхитряться, чтобы держать комнату малыша в душной теплоте. Родился, чтобы всю жизнь учиться, ночами вкалывать чтобы купить красивые кеды, ругаться с суетливыми родителями и видеть, как спивается отец. Работать, горбатиться на девятичасовой смене, чтобы приходить в дом, где нечего толком есть и… И вся жизнь одним махом, в погоне за призрачным счастьем, есть ли оно вообще и в чём заключается? Джиён мог бы прослушать лекцию-другую, чтобы понять. Была ли их встреча так необходимой? Джи мог встретить его позже, например, сейчас. И всё у них сложилось бы – Джиён бы постарался понравиться, дождался появления метки и предложил встречаться. С ума сойти, что за бред, восемнадцатилетний пацан и он, уставший от жизни и поисков сорокалетний Квон Джиён. Они были обречены с самого начала. У этой истории не может быть хорошего конца. Джиёну не бывать счастливым и спокойным. Не в этой жизни. Не с этой разницей. Не с такой половинчатой душой. От этого хотелось умереть, потому что жить без надежды на свет в конце туннеля всё равно, что петлять по тёмным подземельям без цели и конца. Возможно, сейчас и стоило прервать эти мучения? - Ты всегда спрашивал, чьё имя выведено у меня на теле. Сынри перестал дышать, это было ясно видно даже отсюда, его глаза застыли, перестав бегать по чужому лицу. Он словно слушал весь погрузившись в историю, как умеет только он. Джиён под пристальным, буквально застывшим, примёрзнувшем взглядом медленно оголил ключицу, открывая взору сплетение бутонов и лепестков. Сынри подался вперёд, не осознавая того, что пару минут назад дрожал от страха. Его пальцы коснулись изрисованной кожи, проводя по знакам, в попытках прочитать. И он читает – медленно ведёт губами, шепчет, вглядывается, ищет. Наверное, это то чего он ожидал. Возможно, он догадывался. Или хотел. - На моём теле с самого начала было твоё имя. Ли Сынри. Ты тот, кто обладает половиной моей души. - Так это правда, - шепчет он, не отбирая руки, продолжая его касаться. – И твоё имя появится на мне, когда настанет время. - Верно. Появится, хочешь ты того или нет. Они сидят в гулкой тишине. Треск подкинутых дров всегда звучит так неожиданно и Сынри вздрагивает, выныривая из своих мыслей. Джи не хотелось бы прочитать их, они буквально на поверхности, легко узнаваемы – непонимание в уголках опущенных губ, сосредоточенность в сведённых бровях, лёгкий страх в бледности кожи, и яркая вспышка боли в блестящих глазах. Джи отводит свой взгляд, но снова возвращает его на место, возможно, эти минуты (или часы?) последние, когда он может наслаждаться видом его присутствия. - Это ты… - Сынри сглатывает. Джиён ждёт того самого вопроса, момента, когда он будет вынужден ответить за все свои проступки. И он наступает на удивление легко и быстро, легче, чем всадить пулю в мягкое тело, легче, чем отпускать друга из своей жизни, легче, чем мириться с видом крови невинной души. Он столько пережил и это разрушает его. – Ты убил Чонгука? Сынри не готов к ответу. В семнадцать расследовать преступления и осознавать, что всю жизнь прожил бок о бок с убийцей довольно трудно. Но мальчик храбрится, смотрит в упор, почти не вздрагивает от треска, пытается сглатывать тише, но его пульс частит и отражается пульсированием даже в его зрачках. Красиво. Чарующе. Можно вечность смотреть. - Я мог видеть, как ты растёшь. Сынри удивлённо моргает, чуть отодвигаясь, словно то, что их разговор пошёл по другому сценарию его пугает больше, чем признание в убийстве. Как он стремительно краснеет, бегая по залитой солнцем поляне, а его смех раздаётся отовсюду и в самом сердце. Как находит в каждом новом дне что-то потрясающее. Никто не представляет, какое это было счастье – видеть его каждый день. Касаться его гладкой кожи, мягких волос, читать сказки на ночь и разузнавать о том, какие витамины лучше подойдут для такого мелкого хулигана. Уходить домой, зная, что завтра снова можно будет его увидеть, а перед уходом получать мокрый поцелуй в щёку. Его жизнь на протяжении девяти лет проходила под натиском ожидания встречи и скорой разлуки. И, наверное, он был и остаётся чудовищем, который ни о чём не жалеет. Он знал, что путь, который он выбирает, в конце концов, приведёт лишь к боли и страданиям, знал, что яблоко было червиво всегда, и сколько не натирай бока, оно будет прекрасным лишь снаружи. А внутри… - Я убил того мальчика, - Сынри приподнимает подбородок, как будто сам себе говорит держаться, держаться взросло и крепко, не давать отчаянию, уже пробивающемуся в уголках прищуренных глаз, сдать себя. – Сначала потрепал, не знаю зачем, наверное, надеялся, что он вырвется, тянул, таскал его от стены к стене, он сопротивлялся, но был слабее меня. В конце концов, я выстрелил в него. Он умер без слёз. Хороший мальчик. Хочется выпить. Но он редко, почти никогда, не пил в присутствии Сынри. Интересно, каково это, когда образ знакомого до последней эмоции человека, рушится? Сынри, по сути, и не знает его. - Ты спрашивал, что случилось с Дэсоном, - Джиён говорит глухо, не раздражённо, а будто вынужденно и не может ничего сделать со своим голосом. – Он умер в перестрелке. По моей вине он туда вообще пошёл, хотя особо в таких встречах не светился. Я видел, что в него целятся, но в последнее время, он так часто читал мне нотации о тебе. Грозил, что силой разлучит меня с тобой, чтобы спасти тебя. Я видел, что в него целятся, и ничего не сделал. Я засомневался в его необходимости на долю секунды и потерял его. Почти сам его и убил. Держал в своих руках, истекающего кровью, от которой его всегда тошнило, и он плакал, а я врал, что он выживет, хотя точно знал, что нет. Я почувствовал облегчение, когда он затих, ещё одну упавшую между нами стену. Рассказывать о том, что он часто видит его перед собой – абсолютно не важно, лежит ли он с закрытыми глазами, или же ясно смотрит в зеркало, Дэсон часто рядом, говорит, смеётся, иногда грустно смотрит на него – он не стал. Не имело значения, было ли это голосом его совести или свихнувшегося разума, это были только его проблемы. Как и отсутствие сна, покоя, желания кушать или жить. В нём преобладало лишь одно желание, и оно неотступно следовало за ним. - Всё дело в нашей связи? – Сынри коснулся своей кожи, поглаживая чистый участок. – Она вынуждает идти на такие меры? Неужели… Она настолько сильна? - У некоторых да, - Джи пытается подбирать слова, чтобы не так сильно, чтобы был хоть какой-то шанс, чтобы оправдать себя, дать себе возможность надеяться. – У некоторых же – нет. Не все такие. - Почему же тогда мы, - Сынри, возможно, винил себя. - Когда я встретил тебя и признал как часть своей души, ты был слишком мал и беззащитен. И свёл с ума мои инстинкты. Я хотел сделать для тебя всё и даже больше, я всегда был готов на многое ради тебя. Убить или умереть, не имеет значения, если это ради и для тебя. Но в этом никогда не было твоей вины. Конечно же, очевидно, ему не хотелось рассказывать об истиной причине того, почему же Сынри может сейчас начать буянить, попытаться его убить, возненавидеть всей душой и телом. Истинная причина того, почему дом окружён охраной, зачем такие меры и чего так страшно боится Джиён. Почему он уверен, что их разговор последний в своём роде, когда Сынри будет готов его выслушать, готов сидеть рядом с ним, а не пытаться его задушить. Джи встал, заставив младшего вздрогнуть, чуть отодвинуться. Он опустился на колено перед ним, обхватив руки одной ладонью и прижав тёплое тело к себе. Сынри не сопротивлялся, он загнанно смотрел на него, познакомившись с его такой стороной, он не знал как себя вести. Рука опекуна легка на его голову, мягко пропуская смоляные пряди сквозь пальцы, медленно опускаясь на его лицо. Джиён хотел насладиться видом его глаз, видом его почти спокойного лица, ощутить его природный запах, поцеловать его. Я тебя потеряю. Наверное, будь он ещё немного эгоистичнее, то поступил бы иначе. Продолжил бы тонуть в этом кровавом болоте. Добровольно или нет, сознательно или нет. Он бы хотел остаться в этой сказке навечно, где человек, которого он любит, всегда был бы рядом. Их совместная жизнь была чудесной, Джиёну не на что жаловаться. Сынри дал ему всё что мог и даже больше. Никто не смог бы лучше, никто не смог бы больше. Никто не смог бы ярче. Джиёну не с чем сравнивать, так сильно и до боли он никого не любил, но Сынри… навсегда останется кусочком его райского островка. Я тебя потеряю. - Твои родители, - начал он. И в этот раз его голос совсем не слушался. Он сорвался уже на первом выдохе. Предательская слабость окутала всё его тело. Он мог бы умереть за возможность не причинять ему это боль. – В ту ночь они… Сынри догадался. Он захрипел. Вырвался из рук, пытаясь отодвинуться, сбежать от правды, его глаза в ту же секунду заблестели от подступающих слёз и всё в это одно лишь мгновенье. Кресло под ним не сдвинулось и Сынри сбежать не смог. Он беспомощно бросил взгляд куда-то поверх Джи, на горящий огонь. Прошла секунда, две, прежде чем он засопротивлялся с большей силой. - Это был пожар! – кричит он. В нём одно сплошное неприятие, сопротивление, в звуке его голоса море боли. Его лицо заливают слёзы, которые он совершенно не сдерживает. – Это был пожар, Джиён! Он убеждает их обоих и да, лучше бы это было правдой, лучше бы они умерли в огне. Сынри хотел его оправдать. Конечно, быть связанным с чудовищем никому не понравится. - Они умерли не в пожаре. И Сынри завыл. Уткнулся лицом в свои колени, частично в плечо близко сидящего Джиёна, который слушал этот вой, не смея прикоснуться и утешить. Он страшно дрожал и плакал, бесконечно долго, как о страшной утрате, будто его родители умерли повторно. Его боль была как своя собственная, удушливая, топящая, её было никак не унять, он так горестно плакал, как будто весь мир обрушил на него все страдания людей. - Как ты мог… - Сынри едва произнёс эти слова, а может, даже не произнёс, может, это всё Джиён. – Как ты мог убить моих родителей… Как странно. Он готовился к этому разговору, задавал себе этот вопрос много тысяч раз, а ответа так и не нашёл.