В самом сердце

Джеймс Уилсон, в недавнем прошлом врач-онколог, а нынче пациент, страдающий от того же заболевания, лежал на диване и смотрел в окно на падающий снег. Последние дни он только это и мог делать. Даже дыхание приносило боль, не говоря уже о каких-либо телодвижениях. Отпущенный ему срок промчался до обидного быстро, но, в то же время, насыщенно и весело. Прежде чем удалиться от цивилизации, пришлось совершить две важные покупки. Трость для некогда лучшего в мире диагноста, а по совместительству и лучшего друга — Грегори Хауса, взамен сгоревшей при пожаре, и гитара для него же. Диагност всю душу вынул из онколога, пока они выбирали как одно так и второе. Но дело того стоило. Джеймс полюбил музыкальные импровизации Хауса, особенно по вечерам, когда они молча сидели под ночным небом, и торжественная или безнадежно-нежная мелодия уводила Уилсона до самых звезд. Он даже подумал, что оставшись один, Хаус вполне сможет зарабатывать в каких-нибудь барах и кабачках, где любят хорошую музыку и не спрашивают удостоверение личности. Музыка поможет Хаусу пережить боль, как сейчас она помогает Уилсону. Сначала они с Хаусом мчались на своих мотоциклах, выбирая по карте самые живописные места. Когда захолодало, и наступила осень, они ехали уже просто куда глаза глядят, лишь бы подальше от людей. Подальше от всего. Где были только они вдвоем, дорога и небо. И банкоматы. Денег Джеймса хватило бы и на более насыщенную жизнь, так что им было более чем достаточно. Наличные у Хауса закончились давно, а карточками он, ясное дело, воспользоваться не мог. — Снова я беру у тебя в долг! — усмехался диагност. — И снова не вернешь. — Разумеется. Люди не меняются. Еще одной проблемой были обезболивающие. Сначала Уилсон официально обращался в больницы и ему официально их выписывали, но вырываться из этих больниц становилось все труднее и труднее. Они все как сговорились, желая убедить онколога улечься к ним и встретить свой конец в пропахшей смертью палате, под лампами дневного света, с капельницей в вене. Словом на то, от чего он, собственно, и бежал. К тому же, приходилось делиться с Хаусом. Викодин у того закончился еще в первые дни их путешествия. Хаус ни разу сам не попросил, ни разу не пожаловался, только язвил в семь раз больше обычного, когда боль в бедре становилась совсем уж нестерпимой. Онкологу приходилось чуть ни силой впихивать в него свои таблетки. Тогда они у него еще были, эти силы. Потом, когда было принято решение к врачам больше не обращаться, уже Хаус стал снабжать его. Где и как он добывал таблетки и ампулы Уилсон не спрашивал. Знал, что друг все равно не ответит, ведь ясно, что незаконным способом. Выпал снег. Они забирались все дальше и дальше. Банкоматов стало не найти, и Уилсону пришлось снять довольно большую сумму, и теперь он беспокоился, как бы к ним сюда кто не ворвался и не ограбил. Решение остаться здесь, в этом крохотном городишке, в домике из двух комнат, они не обсуждали, но это как-то само собой стало ясно. Он уже почти не мог спать, но это было не важно. Все ночи напролет он смотрел на Хауса. На такое знакомое и родное лицо. Такое осунувшееся за последнее время. Тот теперь почти постоянно находился рядом с Уилсоном, выполняя роль его рук, ног, и наверняка, даже сквозь сон, следил за дыханием. Пару дней назад, когда Хаус поднимался с кровати, онколог внимательно посмотрел на диагноста. Конечно, он видел его каждый день и потому не замечал изменений, но теперь вызвал в памяти образ того врача, что садился с ним на мотоцикл, готовясь ехать, и ужаснулся. Хаус похудел еще сильнее, чем он сам. Морщины пролегли глубже, глаза запали. Он не жаловался, по-прежнему язвил и порой смешил Уилсона, но стал тенью себя прежнего. «Хаус может умереть раньше меня,» — прежде эта мысль не приходила в голову. Уилсон привык, что Грегори — скала, а он — вьюнок. Привык, что диагност сильный, несгибаемый. Привык опираться и полагаться на него во всем, чего теперь не мог делать сам. Но никогда не думал, какой ценой это дается Хаусу. Что легче: умирать самому, или смотреть, как умирает дорогой тебе человек? И не просто смотреть, а быть рядом, выносить все его капризы, шутить и дерзить, ухаживать лучше любой сиделки, ни от кого не ждать помощи. А ведь Хаус тоже не железный. Его организм истощен алкоголем и наркотиками, постоянными болями. Он сам уже несколько раз бывал присмерти. Сколько он еще выдержит такой жизни? «Что будет со мной, если он однажды не проснется? Схватится за сердце или голову и рухнет, чтобы больше не встать? Уйдет за продуктами или лекарствами и не вернется?» Онколог попробовал представить, что было бы, поменяйся они местами. Сколько бы выдержал он. Он не Хаус, конечно, а Хаус — не он. Но больше просто молча эксплуатировать друга нельзя. Нужно принять решение. — Хаус, — попросил этим утром Уилсон, — ты можешь добыть какое-нибудь лекарство… Чтобы прекратить все это? Сказал и испугался. Что диагност будет отговаривать, убеждать, что все еще не так плохо. Что они еще могут продержаться. Они и так уже продержались семь месяцев вместо обещанных пяти. Но Хаус только посмотрел на него своими необыкновенными глазами и кивнул. — Только пообещай, что вернешься. — Да куда я от тебя денусь? Это ты пообещай, что дождешься. Джеймс пообещал. И теперь держал обещание, глядя в окно их «гостиной», на кружащийся снег. И поймал себя на мысли, что улыбается. Это так приятно: ждать Хауса.