В самом сердце

Красота. Банально, но иначе не скажешь. Мир, утонувший в белоснежных кружевах. В этом белом мире нет места боли, страданиям, отчаянию и безнадежности. А именно это чувствует Грегори Хаус, с проклятьями продираясь сквозь сугробы. Он должен дойти, потому что знает, что его ждут. Ждет самый дорогой ему человек. Человек, ради которого он бросил все, всю свою жизнь, свое возможное будущее, обеспеченную старость. Даже свое собственное имя он бросил. Грегори Хаус уже оплакан и похоронен. Уилсона оплачут и похоронят. А что будет с ним? С безымянным бомжем, если он рухнет сейчас здесь и не встанет больше? Да, собственно, то же самое, если не рухнет. Зароют как неопознанный труп. Или все же опознают? Что тогда будет? Впрочем, ему уже не будет до этого дела. Холод пробирал до самого костного мозга. Чтобы согреться, Хаус стал вспоминать. Исключительно чтобы согреться, да. Впервые он поцеловал Уилсона, когда уже двойные дозы обезболивающих не могли тому помочь. — Эндорфины, эндорфины, — пропел он тогда. Его баритон все еще был безупречен. — Нам помогут эндорфины. Онколог с удивлением посмотрел на него. И удивился еще больше, когда Грегори Хаус, осторожно наклонился и коснулся губами его губ. — Хаус… — воздух, пахнущий Уилсоном, — что ты делаешь? — Обезболиваю, разве непонятно? — и он поцеловал еще раз. — Сначала тебе помогало просто мое присутствие рядом, потом мои прикосновения. Но пришло время для тяжелой артиллерии. — Если ты только ради обезболивания… — Уилсон не оттолкнул его, не возмутился. Наоборот, притянул к себе за ворот рубашки и ответил на поцелуй. Еще робко и неуверенно, но ответил. Хаус отстранился. Ледяные голубые глаза встретились с пылающими карими. — Посмотри на меня. Посмотри на меня хорошенько, Уилсон. Похоже, что я думаю только об обезболивании? Потом поцелуев стало недостаточно и Хаус пошел дальше. Его ласки становились все откровеннее, пока однажды он не обнаружил себя стоящим на коленях, и ласкающим Уилсона так, что от его стонов побелка с потолка сыпалась. А потом с удивлением осознал, что они оба лежат на полу и уже Уилсон ласкает его, как никто и никогда прежде. Ведь никто и никогда не любил его так сильно. — Тебе ведь тоже больно, — шептал Уилсон, отрываясь на пару мгновений от восхитительного занятия. — Но я делаю это не только по этой причине. Хаус ни за что не назвал бы это сексом. Нет, они занимались любовью. Последние дни они только ею и занимались, пока у Уилсона оставались на это силы. Пока его тело еще было в состоянии. — Странно, что мы решились на это только сейчас, — сказал Уилсон, когда стало понятно, что эта страница их жизни закрыта. — Ты жалеешь? — Жалею? Не говори ерунды! Разве я когда жалел о несделанном? Да, наоборот, все вокруг всегда жалели о том, что я сделал! Секс, занятие любовью, как ни назови. Все это так скучно! — Скучно?! — Уилсон аж подскочил, о чем тут же пожалел. Вот всегда с Хаусом так. Только подумаешь, что изучил его всего, до каждой последней морщинки, тот опять выдает что-нибудь шокирующее. — А разве нет? Это может делать любой, достаточно смелый, чтобы раздеться в присутствии другого. А мы? Вспомни, ту бурю эмоций, что за эти двадцать лет мы подарили друг другу? Уилсон помолчал. Да, тут действительно было что вспомнить. — Я восхищался тобой, и презирал. Я ненавидел тебя, и боготворил. Я хотел убить тебя собственными руками и был готов умереть за тебя. Я хотел, чтобы ты навсегда исчез из моей жизни и понимал, что жить без тебя не смогу. Я никогда не прощу тебе смерть Эмбер, и я прощу тебе все что угодно. — Мы мучили и терзали друг друга, особенно я, — подхватил Хаус. — Но мы и поддерживали. Мы не минуты не скучали, когда были рядом. Я всегда шел с новостями к тебе, а ты — ко мне. Мы сражались за нашу невозможную дружбу с остервенением, потому что это — все, что у нас было. И это все что у нас осталось важного. Остальное отвалилось, как мишура и чепуха. Уилсон, никакие радости от занятий любовью, я не променял бы на все то, что между нами было. И есть. Поверь, когда я в ночи бился над очередным диагнозом в своем кабинете, и ты входил, молча протягивая мне стакан с горячим кофе, я испытывал не меньший экстаз. От твоей заботы. От того что ты рядом. От того, что ты есть. «Но скоро тебя не будет». Хаус остановился у двери, стер с лица снег. Осталось только открыть ее и войти.