cigarettes and chocolate milk

      Тротуары скрываются в пресных водах грязных неглубоких луж, словно лодки, качая на поверхности опавшие уговорами ветров листья. Острыми копьями капли совсем не нежно барабанят по чьим-то сердцам, вызывая саднящее чувство ностальгии, тоски о ком-то важном, едва ли забытом, обманчиво не любимом. И тут же из карманов хочется достать прошлую незабытую весну, посмотреть ей в душу от слёз пьяно, задавая главные вопросы предельно тихо, молча. Только молча. В тишине междометиями раскрываются ответы. Нами тишина раскрывает нас предельно.       Неясными туманными клубами серой дымки по одинокой душной комнате расползаются пьяные мысли до краёв трезвого Юнги. Настенные часы остановили жизнь вечером в полседьмого два месяца назад, и Юну дохрена плевать, если честно. Ему попросту скучно, и в этой скуке он тонет, как в собственном облаке сигаретного дыма. Тонет долго, самозабвенно и отчаянно, не видя смысла в попытках выплыть на сушу банальных повседневностей, отношений, мыслей, взглядов.       Поддев пальцами блокнотный лист, Юнги, едва заметно колеблясь, кладёт его перед собой на край журнального столика. Еле разборчивым почерком слова оттиском сами оставляют чёрное на белом, не затронув края сознания, проходят путь прямиком из уставшего скучающего сердца. Поперёк горла становится то, что сказать себе не решается долго, внимание пытается не обращать, но эту кость из горла Юн отхаркивает, пережёвывает и выплёвывает. Перемалывает себя без остатка, превращая в чернила, перекладывает на бумагу.       Цепляясь носками кроссовок о каждый выступ почерневшего мокрого асфальта, Мин устало волочит себя сквозь безразличие и отчуждение. Маршрут едва ли имеет значение, когда голову сковывает острая пьянящая боль, которая толкает на странные поступки, будоражащие неизвестностью. Пальцы, сжимая и скользя по свёртку, цепко держат наспех вырванный лист, завёрнутый в шёлковый платок.       В баре, достаточно заурядном, чтобы не стать предметом обсуждений, Юнги садится за стойку, молча указывая на бутылку бурбона шестнадцатилетней выдержки. Бармен шумно ставит на стойку стакан Тумблер, напиток цвета потемневшего золота, искристыми потоками наполняет сосуд. Едва парень тянется убрать бутылку, ладонь Юнги ложится на его запястье, предупреждая о том, что в этой бутылке вряд ли что-то останется после него. Он понимающе кивает, отходя в сторону, чтобы забрать пустые бокалы. — Я закурю… — Едва ли, — лениво посматривая из-под длинной чёлки, бармен раздражённо добавляет, — стоит это делать. — Это был не вопрос, — абсолютно безразлично, так, что до нахального, — Я просто предупредил.       Смачно цокнув, парень лет двадцати пяти, не глядя, вытаскивает из-под стойки пепельницу. Ставит ту перед посетителем, но делает из этого представление роскошное, от которого Мин не может (да и не хочет) оторвать взгляд. Длинными, до невозможности изящными пальцами, он тянет из сжатых губ Юнги сигарету, глядит на того одним из тех томных взглядов, которые в его арсенале хранятся «для съёма» и «на особый случай», кончиком языка проводит по фильтру, попутно вытягивая старую, потрёпанную временем и друзьями зажигалку из заднего кармана узких чёрных джинс. Юнги почти не дышит в ожидании, зная, что парень не простак, и делается это на определённом основании, для определённой публики. Для Юнги. Сидя за столиком в дальнем конце бара, он видел, как паренёк без труда снимает девушек на две-три ночи, не больше. Но каждый раз это стоило внимания, потому что то, насколько искусно он удерживает на себе интерес, больше схоже с искусством, чем со съёмом. Как и сам обладатель притягательных черт. Он сам — искусство. И с этим не мог поспорить даже Юнги, убеждённый гетеро. Только вот убеждения валятся одно за другим в неизвестном направлении, безвозвратно, как цепочка из костяшек домино, выстроенных одна за другой, при виде блеска огня в глазах парня, когда тот подкуривает сигарету, затягиваясь. Быстрым движением закинув зажигалку под столешницу, бармен обхватывает невероятными в своей изящности (Мин не перестаёт удивляться) пальцами сигарету, затягивается особенно чувственно, так, что грудь немного вздымается, привлекая внимание. Юнги ошибается — особенно чувственно парень выдыхает. Приоткрыв губы в полуухмылке, он выпускает струю дыма настолько эротично, насколько невозможно, слегка запрокидывая голову, так, что длинная шея не позволяет отвести взгляд, а кадык манит желанием провести по нему зубами, оставляя красные бороздки. И, пока дымное облако клубится между ними, «не простак» едва уловимо касается его языком в воздухе, после невинно облизнув нижнюю губу влажным от слюны и какао языком, совершенно не упрощая этим ситуацию. Сбив пепел двумя чёткими постукиваниями пальцев над массивной стеклянной пепельницей, настолько же старой, как и зажигалка, он всё же возвращает сигарету владельцу, поднося её непосредственно к губам Юнги, пальцами намеренно едва-едва касаясь нежной кожи, создаёт иллюзию случайности, взглядом предотвращая ложь. Это не очень умно, но Юнги, не теряясь, мажет языком о пальцы провокатора, взглядом невинно сообщая о неаккуратности, обхватывает губами сигарету, затягиваясь, забирает её из чужих рук. Выдыхая в сторону, Юн не отодвигается, равно как и бармен, всё ещё не прекращая зрительный контакт. Только один уже едва ли понимает, что делает, а другой, осознает, что теперь не имеет ни малейшего представления о том, к чему приведёт эта нелепая затея.       Резко встав со стула, на доли секунды Юнги оказывается на расстоянии выдоха с незнакомцем, что окончательно сбивает оставшиеся предубеждения, заставляя продолжить игру. Глаза в глаза — это жаром отдаётся в паху, тянет внизу живота и просит о продолжении пира. Хватает пары секунд, чтобы пленить, но Юнги, так ничего и не выпив, кидает на стойку несколько купюр, по сотне долларов каждая, разворачивается и мерным шагом направляется к выходу. Слегка опешив, парень всё же оценивает искусность хода. Опустив взгляд на стойку, он тихо смеётся, — так ему понравилась игра — когда замечает забытый гостем свёрток. — Эй, погодите, вы забыли… — Оставил, — повернувшись, будучи уже в дверях, Юнги искренне и чуть хитро улыбается, — Я оставил это. Открой, когда уйду. — Тэхён. Меня зовут Тэхён, — понимание того, что игра продолжается, отдаёт странным приятным покалыванием в затылке. — До встречи, Тэхён.       За Юнги громко хлопает деревянная дверь, по годам куда старше зажигалки и пепельницы, вместе взятых, и Тэхён, тот, который «не простак», облизывает губы в предвкушении, осознавая, что игра не просто стоит свеч. В свёртке всего два коротких предложения, и Тэхён понимает, что не ошибся: «Поиграем?» и «Следующий ход за тобой». — Хм, это будет интересно. Интереснее, чем я ожидал.