cigarettes and chocolate milk

Неудачи признаются не проще, чем нелепые предположения выстраиваются в идеальную логическую цепь. Не менее трудным оказывается обрадоваться тому, что, как всегда, не ошибся. Предупреждая Пака, что все навязанные проекты, всё заказное, заранее проплаченное и заведомо неинтересное падёт жертвой провала, в очередной чёртов раз оказался прав. Новый сценарий оказался отвратительнее предыдущего, учитывая, что смысла в нём больше, чем в тех пяти, что были до этого (написаны в бреду недосыпов, хмельном порыве и опиумном опьянении). Как жаль, что Юнги досталась неподкупная муза, столь непостоянная в собственном постоянстве, непунктуальная и как-то по-викториански привередливая к мелочам. А спать хочется только сильнее. Впереди всё размыто цветастой пеленой, плывёт потёкшей краской, глаза, похожие сейчас на неисправные гаражные двери, оставляют тело на «автопилоте», пускать слюни, смачивая листы, бесполезно измазанные бесценными мыслями. Цена им, конечно, прописана печатным в контракте, но есть ли Юнги до того дело или нет — никому не известно. Он сам оценивает и сам судит. Сам пишет, и критикует сам, сам правит, сам… Сам… Сам… Иногда кажется, (и верить хочет, что только кажется) что самостоятельность, которую он так хотел, то одиночество, к которому шёл с таким упорством, безапелляционно многих оставляя позади, теперь совершенно ничего не стоят, как и его никчёмная второсортная писанина, никогда не имели реальной важности или реального веса. Реального смысла. Знать бы ещё, для чего живёт, было бы просто отлично. Найти бы реальный смысл существования, весомые аргументы, не перейти как-нибудь оживлённый перекрёсток на «красный», неоспоримые доводы того, почему стоит продолжать: жить, ждать, гореть. Экзистенциальные размышления выталкивают на поверхность обрывки смешинок. Мысли, от которых сбежать надолго не удаётся, впечатываются в каждый новый сценарий. Вкладываются в каждого персонажа, как дорогие сердцу цветы вкладывают для сохранности в наименее приметную книгу меж самых важных страниц; цепляются им на запястья неуловимым воздушным змеем, безмолвно качающимся на ветру за их спинами как вечное напоминание о бессилии совладать с собственным одиночеством, остающимся всегда самым верным из спутников. Делает это, словно что-то может измениться, но не меняется, словно его же герои сами найдут для него главные ответы, после финальных титров оставив подсказки, но шпаргалок нет, а время продолжает двигать людей по Земле, словно шахматные фигуры по доске невероятных размеров, продлевая слишком затянувшуюся игру в жизнь. Потому сбегать перестал — пьёт. Курить продолжает всё по той же причине, даже когда не хочет (особенно, когда не хочет), когда тошнит от тонких струек дыма, неприятно щекочущих ноздри, и кашлем выдаётся надлом — продолжает курить, пить продолжает и любить, даже когда от человека в его постели под боком уже тошнит. Потом всё бросает. Снова. Сбегает, от всего открещивается и, уходя в себя, друзьям на прощание не машет, только стопкой салютует в честь отплытия в пьяные беспокойные дали хмельных побед. Миллиметр за миллиметром по воздуху пальцами, неразборчивым почерком, Юнги вырисовывает новую реальность прямо перед мутнеющим взглядом: пазл за пазлом заполняя пустые места, сценарист создаёт очередную историю, не скупясь на описания, дополняет вымышленное правдивым, разрезая правду на куски, не щадя безвольных героев не ожившей драмы. Позже крошит души грифелем почти сточившегося карандаша, втаптывая мёртвые чувства в бумагу, одухотворяет в слепой вере в любовь на мгновение, только для того, чтобы в следующее их убить — реальность, впрочем, не менее жестока (так Мин обычно задабривает совесть в минуты малодушия). Вечер тихо, неспешно, почти воровато, заглядывает в комнату, мягкими тенями прокладывая себе путь, укладывается на подоконник, пробирается по деревянным половицам, как своевольно зашедшая в дом кошка, бесшумно присваивает права на обитание, рыщет в поисках огня, чтобы разжечь ещё слабо мерцающие за слегка запотевшими стёклами звёзды. Оставаясь один на один с реальными иллюзиями, писатель Юн почти упустил удачно подвернувшийся повод развеяться — в дверь постучали, да так робко, что если бы не чуткий слух домашнего питомца, гость так и остался бы непрошеным, продолжая глупо стоять за дверьми, от стеснения снова и снова изучая знакомый рисунок грязных разводов на тонкой ткани серых кед. Мелодия отпирающегося замка резко врезается в тишину соединившихся вселенных (квартиры и того, что представало за её пределами), вызывая у позднего гостя острое желание «сделать ноги», отчего-то резко растеряв былую уверенность. Следующие несколько секунд тянутся неприлично долго, дверь открывается настолько медленно, что складывается ощущение участия в замедленной съёмке. Опираясь о ручку бронированной двери, не подумав, сценарист Мин ступает босой ногой на холодный (по ощущениям — ледяной) пол небольшого тамбура, чтобы лучше рассмотреть пришедшего в полутёмном помещении. Желание немедленно отскочить назад с трёхэтажным набором бывалого сапожника тает в тихом шипении и лёгкой полуулыбке, стоит Юнги раскрыть глаза чуть шире, осознав две маленькие истины сегодняшнего вечера: в тамбуре отлично работает освещение (пора прекратить ругаться по этому поводу с управдомом), это, во-первых, а, во-вторых, похоже, вечер приобретает более яркие (или томные, он пока ещё не решил) оттенки — перед Юном, незаметно пытающимся переступать с ноги на ногу с невозмутимым видом закалённого холодными крещениями человека, стоит Ким Тэхён, вжатый в противоположную стену с не меньшими попытками изобразить невозмутимость, пряча глаза за неизменно длинной чёлкой. Долго стоять в тишине может показаться полной бессмыслицей, но двое находят как минимум пять доводов, чтобы доказать обратное. В простом единстве продлить момент неопределённости, пока не нужно ничего решать, говорить, придумывать, выкручиваться, они просто стоят, обмениваясь полуулыбками, полувзглядами, полунамёками — просто остаются собой. Когда даже им становится сложно найти поводы оставить всё как есть, хозяин квартиры жестом приглашает Тэхёна пройти внутрь, с тяжёлым вдохом закрывая дверь под тот же противный звук электронного замка — Юнги морщится. Решая взять инициативу в свои руки, и как старший, и как гостеприимный (конечно, ага) хозяин, сценарист предпринимает попытку расстегнуть пуговицы пальто грязно-бежевого цвета, находясь на приличном расстоянии, чтобы снять его с гостя. Попытка плавно перетекает в пытку с эротическим налётом: долго не поддающиеся несгибающимся от волнения пальцам Юна пуговицы заставляют того прижаться к Тэхёну ближе предполагаемого. Последний, слегка нервно как-то улыбнувшись, выдыхает так, что горячее дыхание едва-едва достигает лица старшего, а в следующую секунду накрывает руки Мина своими, мягко проводя по напряжённым пальцам, помогая справиться с преградой. Закончив с непослушными пуговицами, Юнги так и не поднял глаза, с неподдельным интересом рассматривая ворсистую структуру материала пальто, скрывая нарастающее волнение. Хотя, подрагивающие ладошки, впрочем, оставил греться в широких кимовых. — Юнги, — хозяин голоса с удивлением осознал, что звучит в десятки чёртовых раз увереннее, чем чувствует себя на самом деле. Сглотнув, Тэхён повторил чуть тише, наклоняясь, — Юнги. На поверхности тёмно-коричневой глади, из-под длинных чёрных ресниц, ранимость бликами вкрапляется в неподдельное доверие. Киму воздух выбивает из лёгких в тот же момент, когда он, того не осознавая, уже делится им с Юнги. Губы не пухлые и не пленят, как девичьи, вроде бы, только оторваться от них становится задачей из невыполнимых. Реальность переоценивают — Юнги так думал (и продолжает, впрочем). В собственных сценариях ему бы остаться хотелось с куда большим рвением, чем просыпаться по утрам. Но только в это мгновение он допускает мысль, мимолётную, и никогда не признается, что это утро стоило того, чтобы проснуться, день стоил того, чтобы бесцельно его провести, и вечер стоил того, чтобы просто наступить, только потому, что сигаретный дым, осевший на языке привычной паутинкой, смешивается с тэхёновым сладким какао. Лениво, как Эш молоко из блюдца, Мин-Ю вылизывает какао изо рта Тэхёна, причмокивая, тяжело дышит, почти впитывает, хоть на секунду, но родной запах. Вязкая слюна Кима кажется святой водой, в чьих силах простить любой грех, вылечить любую болезнь, избавить от любого изъяна. Так и есть — в этот момент Юнги принимает себя таким, какой есть, без оглядки. Любой момент заканчивается, как воздух в лёгких, и этот, к сожалению обоих, не исключение. К огромному сожалению, если честно, потому что следующий момент, и оба знали это с самого начала, настигнувший обоих, как по расписанию — смущение. Смущение накрыло обоих с головой и протащило по самому дну, как волны океана накрывают неумелых сёрферов, утаскивая под воду. Тэхён быстро снял пальто, уходя вглубь квартиры в поисках вешалки. Юнги материализовался на кухне, второпях ставя на плиту до краёв наполненный водой чайник, не удосужившись объяснить бармену, что повесить пальто он мог аккурат за его же спиной. Добрая половина вечера прошла в молчаливых гляделках над кухонным столом, оставляя чай стынуть, а принесённый Кимом десерт — одиноко стоять между ними. Настенные часы раздражающе отмеряли каждую секунду неловкости нарочито громким движением стрелок в устоявшейся тишине. И так бы вечер и слился в раковину, как дважды холодный чай, если бы обоим, наконец, не надоело вести себя, как подростки. Не сговариваясь, парни одновременно затопили всё пространство тёплым звонким смехом. От понимания собственной глупости обоим стало веселее и легче, потому что были в этом не одиноки. — Мы идиоты, верно? — говоря сквозь смех, Тэхён уверенно накрыл ладонь Юнги, лежащую на столе. — За себя говори, — недовольно фыркнув, сценарист Мин едва слышно хохотнул в кулак, выдёргивая ладонь из-под тэхёновой, тут же накрывая её своей. Взаимное желание узнать друг друга пересилило нагнетающую неловкость, давая старт одному из самых интересных путешествий — в прошлое. У каждого своё, у каждого с тёмными углами, в которые без разрешения лучше не ступать, даже бесшумно, каждому есть, что скрывать и чем хвастать. Прошлое у каждого своё и привело их именно к этому моменту, и, как знать, может, будущее, всё же, окажется общим. — Если я прилягу здесь, ты останешься рядом? — оставив сомнения за широкими плечами Тэхёна, Юнги поудобнее устроился на раскладном кожаном диване гостиной, жестом подзывая гостя к себе, — На ночь… Может быть это вечер, а может праздное любопытство, может зарождающееся чувство тепла где-то в груди и даже ниже, а может до тошноты осточертевшее одиночество, но так хотелось прочувствовать тепло чужого тела. Хотелось обнять и быть обнятым, хотелось делить тепло, дыхание и, быть может, неделимыми сделать тела, хоть на одну ночь, хоть ненадолго быть нужным, быть желанным и незабываемым. Юнги бы этого очень хотелось. Тэ встаёт, без тени сомнения направляясь в противоположную от дивана сторону, не оглядываясь, тихо ступает по подогретому паркету к прихожей. Сценарист бросает чуть слышный смешок в пустоту, откидываясь на спину, в нежелании выдавать беспомощность, закрывает глаза. Сердце тихо ухает в груди, эхом отдаваясь в ушах, заполняет ближайший мир для Юнги в биении собственного сердца. Нащупав рядом с собой плед, накидывает на ноги, чтобы не проснуться ночью оттого, что банально замёрз. Прикрытые веки дрогнули и распахнулись, чтобы не увидеть ничего, пока по губам Тэхён размазывает тихое многообещающее прощание в кромешной темноте зашторенной комнаты и преднамеренно выключенного света. Неожиданные ласки сторицей отдаются обратно, в слепом порыве оставить гостя возле себя немного дольше оговоренного негласно. Бармен, пребывая в том же порыве, скользит руками по дрожащему телу сценариста, с нажимом останавливаясь в районе паха, поглаживает сильнее, активнее, почти надрачивая через тонкую ткань домашних спортивных штанов. Тяжело с хрипом выдыхая в юнову шею, Тэхён с усилием умирающего, хватающегося за жизнь, отрывается от Мина. Недовольный стон вырывается изо рта раньше, чем Мин смог себя проконтролировать, вызывая насмешливую улыбку у младшего. Которую, впрочем, не разглядеть в темноте. — С нетерпением жду следующего хода, хён, — из улыбки насмешка перекочевала в голос уходящего. — Сукин сын. — Ты сам это начал. — Блять, просто вали, пока я не передумал. За звуком закрывающейся двери комнату заполнил почти звериный вой, выдающий незапланированное поражение вперемешку с сильным возбуждением, снимать которое придётся самому. Но не смотря на разочарование, а может именно из-за него, Юнги удовлетворённо улыбается, наслаждаясь игрой, в которой нет правил, а границы своевольно двигаются игроками.