cigarettes and chocolate milk

      По губам дрожью стекают слова. Неважные, нежные, нечестные. В длинных светлых волосах путаются пальцы, и Тэхён забывается в них запахом, вдохом и выдохом. Пятнами холода стекло отпечатывается на разгорячённой коже — спина неприятно липнет к окну. Стоны плещутся у самого рта, языком подталкиваемые, глотаются как можно дальше и глубже, перед глазами неоновым пульсирует «не верь», а сбитое дыхание не в такт шлепкам выдаёт привязанность. И пока старая деревянная рама с облупившейся белой краской на ней с трудом выдерживает натиск двух тел, за кирпичными стенами крохотной квартирки восточный ветер срывает с деревьев оставшиеся листья.       Пока не чужие пальцы теплом залезают под рёбра и резкие толчки с силой втапливаются в хрупкое в своём чувстве сознание, ложь ненадолго становится правдой. Отчего ей хорошо и как-то необъяснимо правильно. Слизывая капельки пота с бусинок её сосков, Тэхён ею не упивается. Она его не пьянит, а изгибы тела не кажутся манящими. Тэхён делает то, что должен, выливая тонны подогретой лжи в её уши, вцеловывая обман в смуглую кожу, пальцами под эту же кожу втирая.       Призраки прошлого маячат перед глазами, и Тэхён продолжает. Сквозь отвращение продолжает любить, не любя, отдавать, не отдаваясь… продолжает врать. Потому что так нужно. Потому что у него нет выбора. И это то, во что он верит. Что выбор у него отобрали давно, и всё, что происходит, изменению не подлежит, как исправлению не подлежит прошлое.       Направляясь в душевую, Тэхён без интереса подмечает, что, уходя, в глаза она не смотрит, «как всегда», впрочем, и, наверное, совершенно не странно ни для нее, ни для него, пока Ким уверен — его используют. Догадываться о чём-то ещё желания не возникает от слова «совсем», и с глухим дверным хлопком происходящее минутами ранее остаётся позади, чем-то нереальным, как если бы он невзначай подслушал не предназначавшийся его ушам рассказ или чей-то развязавшийся пьяный язык выплеснул историю ему в лицо с порцией слюны, как это бывает порой. Не самое приятное ощущение, но работа есть работа, а поддержание дела отца, как что-то само собой разумеющееся — обсуждению не подлежит. Да и разве только неприятное происходит с ним в «Дэкиме»?       Каждая надтреснувшая половица, каждый дюйм вечно до блеска натёртой барной стойки, вручную вытесанные столы, по краям любовно украшенные аккуратного вида резьбой, каждый сосуд, отцом лично выбранный — всё дышит теплом, воспоминаниями, детством и домом. Да, домом «Дэким» стал Тэхёну однозначно больше любого другого (с крышей, кроватью и прикроватными тумбочками, привратниками сторожащими чужой сон). «Дэким» и есть дом. Десятый по счету, как для прохожих, так и для самого Кима.       Он аккуратно проходит по зыбким пескам воспоминаний, заставляя губы изогнуться в улыбке. Той самой, мягкой, которую больше никому не подарит. Она ведь только для тех, кто не единожды спасал Тэхёна от себя самого. И всё, чем Тэ может им отплатить — уважение, вечная любовь и… память. Благоговейно прикрывая глаза, всё с той же добротой на губах, он слышит до боли родной голос… — Отец. — Да, малыш. — Ну, может, хватит уже, старик, — Чонгук бурчит недовольно, пока из глаз яркими переливами на отца плещется самая тёплая из улыбок (потому что да, он малыш и для отца таким и останется, младший Чон понимает это как никто другой, кроме Тэхёна, разве что). — Я ведь не намного младше Тэтэ. — Эй! — Гук получает увесистый пинок в плечо откуда-то сбоку, позже оттуда же его приобнимают поверх поверженных плеч, — Завались, мелкий, — квадратная улыбка появляется на лице Тэхёна так же внезапно, как и её хозяин, который, по мнению Гука, так подобен Чеширу (эффектные появления и неизменно широкая улыбка как визитная карточка). — Тебе что-то не нравится? — нотки ехидства не ускользают от старшего, за что Чонгук получает трёпку по аккуратно уложенным волосам, — Ай, не делай так, — снова бурча (это уже давно вошло в привычку, за что Хёнсок, их отец, с Тэхёном между собой его прозвали «старик», как часто сам Гук называл Чона старшего), парень пытается наскоро привести причёску в порядок, немного наклоняясь, чтобы уловить своё отражение на узкой зеркальной поверхности над барной стойкой. — Каков педант. А ты не называй меня Тэтэ…       Воспоминания отбирают у Кима родных быстро, настолько же, как и подарили, ускользая в воронке памяти, унося за собой отголосок чонгукова смеха. Звонкими переливами тот всё ещё отдаётся эхом в шелесте опавшей листвы, пока хозяин бара меряет шагами путь от дома названного к истинному, что делал сотни раз и сделает столько же, потому что его никто не спрашивал, что именно должно стать ему родным — этим распорядилась воля случая. В чём Тэхён судьбу не винит совершенно, ведь истинная её вина только в том, что шаги эти он делает один. — Ты в курсе, что за проникновение на территорию частной собственности тебе светит до трёх лет в не столь отдалённых местах? — тихо прикрывая за собой входную дверь, Тэхён безошибочно улавливает чьё-то сопение на одном из угловых диванов в дальнем углу бара. Ему абсолютно плевать, на самом деле, и если этот кто-то ничего не взял, отпустит по-тихому, никуда об инциденте не заявляя. — А я смотрю, ты не удивлён, — раздирая застоявшуюся тишину хриплым от курения природы голосом, незваный гость кое-как вываливается (иначе не скажешь) из временного убежища, опираясь о поверхности всего близстоящего, спросонья стараясь ничего не сломать, имея в виду собственные кости или репутацию (что иногда одно и то же), — Часто так людей у себя запираешь?       В спокойном ритме приводя барную стойку в рабочее состояние, Тэхён на мгновение замирает с бокалом для вина в руках, чисто машинально всё ещё продолжая натирать тот до блеска (по ощущениям — до дыр). Лихорадочно пытаясь вытянуть из сознания вчерашний вечер и расставить всё согласно хронологии, Ким почти не замечает, как мужчина, с горем пополам и перевёрнутым стулом, доплёлся до стойки, неуклюже залез на высокий барный стул и, подперев голову руками, с интересом рассматривает немного заторможенное лицо бармена. Пока последний вспоминает, как в спешке закрывал помещение, после смс, в приказном тоне указывающее Ким-Тэ на то, где именно ему необходимо быть в тот самый момент, а он понимал, что даже прийти вовремя, значит опоздать. Процесс осознания длился не слишком долго, но Ким вопросительно посмотрел на Юна, когда тот выхватил осточертевший бокал у хозяина бара из рук. "Раздражает", — буркнул под нос мужчина, как-то по-особенному его сморщив. — Ладно, — заметив на лице собеседника отпечаток беспомощности, Юнги решил, что это утро слишком хорошее (в сравнении со многими другими), чтобы устраивать разборки. — Радуйся, что я не требую с тебя твою недельную, хотя... — осматривается, — нет, месячную выручку в качестве морального ущерба, — громко зевая, он встаёт, «расправляя» тело в попытке избавиться от тянущего ощущения в мышцах, — Не думай, что я такой добрый, — чуть подумав, Мин хмыкает и добавляет чуть тише, — я просто выспался. Давно так хорошо не спал.       Слегка потягиваясь, всё ещё зевая (слишком мило, как Тэхёну кажется), Мин Юнги, личность довольно известная (настолько, что объяснять это было бы глупо), сгребая в охапку самого себя, выходит из бара в холодное осеннее утро, дрожа и покрепче обнимая собственные плечи, не дожидаясь ответа. — Но… там же холодно, — озадаченно смотря вслед вышедшему, Ким, не долго думая, выбегает вслед за ним, попутно задаваясь вопросом о том, что этот мужчина какой-то бесстрашный, ведь что, если бы Тэ оказался фанатом или просто раструбил об инциденте в соцсетях, что, если бы бармен не оказался таким адекватным? Неужели ему плевать на собственную репутацию? — Вот, возьмите, сегодня особенно ветрено, — протянув растерявшемуся Мину свою единственную куртку, он улыбнулся как-то неожиданно тепло. По-особенному. Так, как только для Чонов. И когда спустя минуту Юнги так и не взял вещь, Тэхён почему-то сам накинул её тому на спину и молча ушёл, размышляя о том, как человеку нужен человек и, видимо, как ему самому не хватает заботы, в той же мере заботиться ему хочется о ком-то. Возможно, даже больше, чем о самом себе. Ведь человеку нужен человек, не так ли?